Довольно много лет тому назад ко мне после исповеди подошел человек, замечательный человек, которого я уважал, любил и почитал. Он попросился на разговор и рассказал следующее. Шестьдесят четыре года он мучается и не может прийти в себя, потому что убил человека. Это было во время гражданской войны. Молодым офицером он воевал на Перекопском перешейке, перед тем как Белая армия ушла в Константинополь. Он тогда горячо любил девушку, которая была сестрой милосердия их части, и она его любила; и они решили, как только выберутся оттуда, пожениться и начать счастливую жизнь. Во время перестрелки она высунулась не вовремя, и он ее застрелил... Сами понимаете, что он не мог прийти в себя, нечего тут размазывать и рассказывать. Он не только прекратил молодую, живую жизнь, он убил единственного человека, которого любил единственной, неповторимой любовью.

Попав в эмиграцию, он стал искать себе успокоения. Он исповедовался, плакал, получал разрешительную молитву, а камень оставался на его душе. Ему советовали давать милостыню нищим, заботиться о нуждающихся, он это делал и ничего не случалось; причащаться - и ничего не случалось; молебны совершать - и ничего не случалось. И он не знал, что ему делать. Я ему тогда сказал вещь, которая может вам показаться нелепой или странной; я сказал: "Слушайте, вы убили Машу и стали просить прощения у Христа, Которого не убивали, у священника, которого не убивали; вы делали добро тем людям, которые ничего общего с Машей не имеют. А вы когда-нибудь подумали просить прощения у Маши лично?". Он удивился: "А как это сделать? Маша же умерла". Я ответил: "Либо она умерла окончательно, бесповоротно, если вы не верите в вечную жизнь; тогда не о чем волноваться, дело конченое. Либо вы верите в вечную жизнь, и тогда она жива, она с Богом, она сейчас просветленная Божественной любовью и она единственный человек, который может вас простить. Потому что и Бог не может простить вас без ее прощения". - "То есть как?" - "Знаете, в Ветхом Завете есть рассказ о том, как пророк молился перед Богом и вдруг увидел свою молитву, которая, вместо того чтобы пламенем подниматься в небо, как туман, поднималась немножко и потом спускалась и ползла по земле. И он воззвал: "Господи, неужели Ты мою молитву не принимаешь?". И Господь ему ответил: "Ты оскорбил одну вдову, и она плачется передо Мной, и ее молитва и плач, как сильный бурный ветер, уносит твою молитву от Моего престола". Если Маша вас не простит, то что может Христос сделать? Потому что когда вы встретитесь лицом к лицу в вечности, все равно между вами будет эта же ужасная трагедия". "Что же делать?". Я говорю: "Вот когда я уйду, прочтите вечерние молитвы, а потом сядьте и поговорите с Машей. Все ей расскажите о том, что случилось. Скажите о том, что вы пережили, расскажите об этих годах внутренней муки, которая с вами была, и в конечном итоге, когда всю душу ей откроете, все выльете перед ней, попросите ее помолиться за вас перед Христом, чтобы, если она вас простила, Христос послал в вашу душу мир, которого вы столько лет не имели". Он так и поступил. Я его встретил через несколько дней и спросил: "Ну что?". И он ответил: "Я нашел мир. Я Маше все рассказал, я говорил с ней долго, излил всю душу и потом замолчал. И вдруг на меня сошел такой мир, какого я никогда в жизни не переживал. Теперь я знаю, что прощен и что когда я встречу Машу в вечности, мы встретимся с той же любовью, с которой мы расстались."

Митрополит Антоний Сурожский

Февраль 1932 года

За окном мела метель. Порывы ветра становились всё сильнее. Снежные вихри поднимались выше уровня домов, деревьев, уходили высоко в облака и снова возвращались на землю с новой силой, заметая всё кругом.

Несмотря на время к полуночи, в одном из домов горел неяркий свет. Тусклое пламя свечи и слабый свет лампады освещали полумрак комнаты. На коленях перед образами стоял мужчина лет пятидесяти в длинном черном облачении и сосредоточенно молился под тихий треск свечи.

В доме было уже довольно прохладно: в печи давно догорели последние дрова, и тепла оставалось мало, но похоже, что молящийся не ощущал холодного дыхания воздуха.

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного, и укрепи в грядущих испытаниях, - прошептал человек, заканчивая молиться, неспешно перекрестился, низко склонился, коснувшись пола головой, и встал с колен.

Он подошёл к окну. Причудливые морозные узоры покрывали почти всю поверхность стекла и не давали увидеть, что было снаружи.
Мужчина слегка потёр запотевшее окно рукой, и на его пальцах, словно капли слёз, остались мокрые следы. Стало видно, что на улице всё так же мело.
Вьюга не сдавалась: выла, стучала в дымоход, резкими порывами налегала на двери, словно хотела вырвать их с петель и забраться в это тихое укромное жилище.

Вдруг скрипнула дверь, и из соседней комнаты вышла невысокая женщина лет сорока в длинном платье. Её светлые волосы свободно лежали на плечах, покрытых тёплым платком.

Она подошла к мужчине и нежно коснулась его руки.
- Не спишь, батюшка? Замёрз поди. Надо дровишек в печь подкинуть. Да и ложись, родной, отдохни. Господь один знает, сколько у нас ещё ночей-то осталось...

Мужчина посмотрел на женщину и обнял её. Он не стал говорить о том, что сердце чувствует тревогу и возможно, эта ночь у них последняя. Женщина уткнулась лицом ему в грудь, стараясь спрятать набежавшие слёзы, а он, не торопясь, ласково гладил её мягкие красивые волосы.

Вдруг в дверь громко и настойчиво постучали.
Матушка вздрогнула, и её сердце тревожно забилось в мрачных предчувствиях.
- Открывайте! Открывайте немедленно! - чей-то грубый сильный голос разрезал тишину зимнего вечера вместе с непрекращающимся стуком.

- Катюша...вот и всё похоже - выдохнул мужчина вмиг охрипшим голосом, убирая руки женщины, до боли сжавшие его. - Вот и за мной пришли. Прячься живо в подвал, пока не уйдут ироды!
- Батюшка! Отец Николай, пощади, родной! Не пойду без тебя! Дети выросли, а мне без тебя жизни нет! Вместе от венца и до смерти!

Мужчина посмотрел на жену глубоким взглядом, словно увидел в ней что-то такое, чего раньше не замечал, и, не став спорить, подошёл к двери.
Казалось, она сейчас сама слетит с петель под натиском той силы и ярости, с которой в неё стучали.

Он открыл дверь, и вместе с холодным февральским воздухом в избу ворвались четверо красноармейцев, от которых изрядно попахивало выпитым недавно спиртным.

- Что так долго не открывал, батя? Кого ещё прячешь здесь, вражья морда? - один из солдат, видимо, главный среди них, вальяжно стал ходить по комнате, опрокидывая стулья и все, что попадалось ему под ноги. Заглянул под стол, сорвал белоснежную скатерть и, бросив её на пол, с бесовским наслаждением стал оставлять на ней грязные следы своих сапог.
- Здесь больше никого нет, - твердо сказал отец Николай. - Мы в доме одни.

Матушка Катерина стояла рядом с ним, одной рукой сжимая платок, а второй держась за рукав рубахи мужа, и пересохшими от страха губами вполголоса шептала молитвы.
Произведя обыск их скромного жилища и никого больше не найдя, солдаты разозлились ещё больше.

- Ну...давай, батя, выходи. Поедешь с нами, - скомандовал главный, в то время, как другие красноармейцы рылись в найденном в соседней комнате сундуке и разбрасывали вещи

Отец Николай знал, что сопротивляться бесполезно. Вот уже несколько дней, как за священниками шла охота со стороны советской власти, и каждый день он узнавал о новых её жертвах: кого-то из отцов увозили прямо из дома, кто-то, покинув его, обратно просто не возвращался.

Брали не всех. Но кто будет следующим - никто не знал.

Страх липкими влажными клещнями пытался опутать сознание батюшки, и только непрестанное призывание имени Иисуса помогало отцу сохранять самообладание и внешнее спокойствие.

Он почувствовал, как матушка набросила ему на плечи тулуп, наспех оделась сама и встала рядом.

Солдат заметил это и яростно прокричал:

- А ну прочь, попадья! Ты нам даром не нужна! Наказ собрать священников, а не их баб!

Матушка мертвенно побледнела и что есть силы вцепилась в батюшку.

- Не отпущу одного...вместе от венца и до смерти... И будут двое одна плоть. . Вместе от венца и до смерти...

Солдаты замерли, сраженные силой, которую вдруг почувствовали от её слов. Главный в тот момент задумался, смогла бы ли его жена принять такое же решение и пойти за ним до конца, окажись вдруг на месте этой несчастной белокурой женщины? Что-то человеческое шевельнулось в его привыкшей к крови и жестокости душе.

- Ладно, - произнес он, - пущай едет с ним. Как там она сказала...двое одна плоть. Ну пусть и едут как одна плоть. Свяжите их, да покрепче!

Веревки, как плети, впились в кисти их рук и соединились между собой, когда они лицом к лицу оказались на повозке, везущей в неизвестность.

- Матушка...ещё есть время передумать...отрекись от меня...живи, расти наших внуков, - отец Николай сделал ещё одну попытку спасти родную жену, но осекся на полуслове, когда увидел устремлённый на него её серьезный взгляд.

- Батюшка, разве Христос не сказал нам, что должно бояться не убивающих тело, а губящих душу? Лихие времена наступили...нет правды на земле... Если положен нам мученический венец, то так тому и быть...примем его вместе.

Мужчина почувствовал, как сердце у него защемило, и к груди прилила волна нежности к своей супруге. Он смотрел на ее расстрепавшиеся из-под платка белоснежные волосы, на потрескавшиеся от мороза губы, с любовью рассматривал морщинки вокруг заплаканных глаз и благодарил Бога за то, что много лет назад Он подарил ему счастье быть с ней.

Сейчас, когда их земная жизнь висела на волоске, он вспоминал, как они поженились. Трепетной румяной красавицей она вошла в их дом и стала ему верной помощницей. Помогала обустраивать храм, заботилась о приходе. Он вспоминал, как закалялся и становился твёрже ее характер, когда нелегкие испытания посещали их семью. Сначала смерть первенца, ещё совсем маленького беззащитного младенца. Он болел практически с самого своего рождения, и все доктора, к которым они обращались, только разводили в беспомощности руками. Не дожив до первого года своей жизни двух недель, их маленький Алёшенька, названный так в честь святого Алексия, человека Божия, отправился на Небеса. Шли годы, но после этого смех Катерины уже никогда не был таким лёгким и беззаботным. И в её глазах, даже когда они улыбались и светились тихой доброй красотой, всегда была лёгкая грусть, как память об их ушедшем навсегда сыночке.

Господь подарил им потом ещё пятерых детей, сильных и крепких здоровьем настолько, что другие люди этому просто дивились.

Бывает, искупаются весной по молодости в ещё не нагревшемся после зимы лесном озерке, или домой возвращаются, обдуваемые ледяным ветром, а им хоть бы хны, ни температуры, ни кашля, на утро веселы и здоровы. Словно их покойный братик забрал на себя все болезни, предназначенные для их потомства и невинным светлым Ангелом вернулся Домой.

Росли дети и покидали их семейное гнездо, а чувства отца Николая и матушки Катерины друг к другу не просто крепли, а становились глубже и полнее. Их любовь не была закрытым ларцом, а подобно евангельскому светильнику, распространялась на тех, кто попадал в их окружение. Они помогали устроиться сиротам и перенести свое горе вдовам, кормили и согревали бедных, находили им кров и пропитание. Будучи искусным проповедником, отец Николай во время проповедей мог так расположить сердца богатых жителей города, что они сами искали потом с ним встречи и жаждали сотворить милостыню. Люди, соприкасавшиеся с их семьёй, чувствовали искренность и любовь, что в их доме была почти что осязаема. Согретые внутренним теплом и горячими пирогами матушки, они любили бывать в этом гостеприимном доме.

Замёрзшие губы уже не слушались Катерину, и она продолжала молиться только умом и сердцем.

В ее памяти тоже всплывали счастливые и грустные годы их жизни. Она словно окидывала их взглядом, оценивала, думала, как можно было поступить иначе...но в конце просто благодарила и смирялась с тем, что уже было не изменить. Выросшая в семье единственным ребенком, после замужества стала жить жизнью, полной хлопот и трудов, совсем не похожей на ту, к которой она привыкла у родителей. Но ей помогала вера, посеянная ими, и взаимная любовь к супругу. Бывало, устанет она после дневных трудов, сядет у окошка и уже готова начать себя жалеть, как вдруг почувствует на своем плече мужнину руку. Сядет рядом с ней, обнимет и гладит по головке, словно маленькую девочку. И рассеиваются внутри нее тучи - его любовь и понимание, поддержка разгоняли их. И снова светит солнце внутри неё. Куда только усталость девается?..

Их поездка уже приближалась к концу, когда женщина посмотрела на своего мужа и увидела, с какой любовью и болью он на нее смотрит. Сердце откликнулось на этот взгляд.

- Спасибо тебе за все, родной мой. Моя опора...

Он уткнулся носом в ее лицо и постарался сдержать подступившие слезы.

Повозка резко остановилась и им приказали сойти.

В окружающем пейзаже они узнали Смоленское кладбище.

С их рук сняли веревки и Катерина стала растирать отёкшие запястья. Волосы выбились из-под платка. Отец Николай посмотрел на неё и сердце его сжалось. Обнял её, стараясь согреть, и они вместе пошли, подгоняемые солдатами, с трудом пробираясь по высоким сугробам.

"Господи... Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя...грешнаго...

Укрепи меня и матушку мою..." - губы батюшки почти беззвучно старались шептать молитвы...

"Господи, помилуй и спаси нас...укрепи милостью Своей..." - так же молилась Катерина и почувствовала, как слезы стали наполнять глаза. Ей вдруг стало страшно, предчувствие надвигающейся беды липкими щупальцами сдавило горло и не давало нормально дышать.

На миг ей подумалось, а что если бы она всё же осталась дома и не поехала вслед за мужем? Утром бы с рассветом встретила своих детей, увидела любимых внуков?.. И вроде всё было бы как всегда, но нет... Рядом бы уже не было его, её Николая...и мир стал бы совсем другим... В нем не так ярко светило бы солнце, а всякая радость была бы пресной и натужной. Нельзя остаться прежним, вырвав из груди половину своего сердца. Нельзя так же вдохновенно встречать первые лучи нового дня, если знаешь, что любимые глаза уже не увидят с тобой этот рассвет.

И тут же внутри себя почувствовала ответ, что она сделала верный выбор...что всё, что сейчас происходит - должно совершиться, и это надо пройти, как бы трагично и больно это ни было. И в сердце пришёл неожиданный покой, когда души незримо коснулась Божья благодать.

Катерина и Николай брели возле вековых могил и покосившихся крестов.

Ветер был порывистым и заунывным, трепал выбившиеся из-под платка волосы, жёг лицо, а снег белыми пушистыми хлопьями продолжал все падать и падать на обледеневшую землю.

В глубине погоста они увидели таких же замученных и замёрзших жертв действующего режима, как и они сами. Сквозь непогоду и леденящий холод смогли различить знакомые лица священствующих и монахов.

А потом...потом разрытая промозглая земля стала их последним приютом, куда забросили тела всех, кто не пожелал отречься от Христа.

Не отрёкся никто...

Шевелящаяся земля на живой могиле праведников ещё долго будоражила умы местных жителей, стоны погибающих глухим эхом разливались по погосту.

Пройдут годы и это место станет паломническим у верующих Санкт-Петербурга и гостей города.

Зажгутся свечи на самодельных подсвечниках, и каждый желающий сможет поразмыслить о пути этих простых, но удивительных своей верой людей, сорока мучениках Смоленского кладбища, захороненных здесь живыми в советские годы.

Помолиться возле их общей могилы и подумать о том, а насколько сильна моя собственная вера?

Какие испытания может пройти она?

Что она во мне: пламя горящее или едва тлеющий огонёк, способный потухнуть при сильном или не очень порыве ветра?..

Господи, укрепи и нашу веру молитвами святых мучеников Смоленского кладбища, в годы гонений за Тебя пострадавших!

Оксана Агапова

2025

Простая, многим известная притча. Один человек все грешил и каялся – и так всю жизнь. Наконец покаялся и умер. Злой дух пришел за его душой и говорит:

– Он мой.

Господь отвечает:

– Нет, он каялся.

– Да ведь хоть и каялся, опять согрешал, – продолжает диавол.

Тогда Господь ему говорит:

– Если ты, будучи зол, принимал его опять к себе после того, как он передо Мной каялся, то как же Мне не принять его после того, как он, согрешив, опять обращался ко Мне с покаянием? Ты забываешь, что ты зол, а Я благ».

Какое удивительное и трепетное отношение у Бога к человеку! Никакая религиозная мысль за всю историю и представить не могла такую Его снисходительность к нам.

Господь Сам говорит: если идешь в храм, несешь Мне дар и вдруг вспомнишь, что тобой обижен кто-то, отложи в сторону приношение Мне, пойди помирись с ближним твоим (см. Мф. 5: 22–24). Как это по-человечески! Что матери от сыновних подарков, если они во вражде? И нет для отца лучшего подарка, чем мир между детьми.

А в другом месте: если жена твоя язычница, не верует в Меня, Меня презирает, но с тобой жить согласна, живи с ней, и пусть ее отношение ко Мне не отражается на вашем браке. Но если она тебе изменила, нарушила обеты брака, то в этом случае можешь отпустить ее и развестись (см. 1 Кор. 7: 10–13).

Только в свете Евангелия эти наставления могут стать понятны. Ни в одной другой религии мира это невозможно. Кто-то увидит в этом потакание греховной жизни, мол, греши, потом покаешься, и все равно простится. Да, есть те, кто так думает. Мы часто согрешаем и так же часто каемся, надеясь на милосердие Владыки Бога.

Но грех греху рознь, и время для завтрашнего покаяния никому не гарантируется, и потому здесь лукавство невозможно. Немощен человек, часто неразумен. Выбор между правильным и приятным требует не только воли, но и четкого понимания границ того и другого. Когда они размыты, а воля ослаблена, хромает человек на оба нравственных колена, и остается только взывать: «Сыне Божий, помилуй мя». И даже понимая, что завтра опять захромаем на то же колено, человек не должен переставать взывать – Евангелие говорит нам о милосердии Спасителя. В чем Он застанет, в том и примет. И если наша земная жизнь наполнится непрестанным покаянием, Бог найдет возможность застать человека именно в нем, а не в обольстительном угаре греховного омрачения. И если Он так снисходителен к постоянно согрешающим, то как милостив к тем, кто хотя и пал, но вступает с грехом в отчаянную борьбу.

Вспоминается давняя и трагичная история. Лет, наверное, восемнадцать назад попадает в СИЗО молодая женщина лет двадцати пяти. По официальной версии, убийство двух своих малолетних детей. Через некоторое время мне позвонили и попросили к ней приехать. Сотрудники рассказывали, что находиться рядом с камерой, где содержалась эта женщина, было невыносимо. Особенно ночью. Воет, ни с кем не общается, состояние страшной депрессии. Когда приехал, ее привели в молитвенную комнату. Первый раз общение не состоялось. Психическое состояние этой женщины не предполагало никакой возможности общения. Почитал над ней молитвы и попросил устроить нам встречу на другой день. Когда приехал снова и увидел ее в том же состоянии, решил просто говорить о Боге. О Боге, о Церкви, о покаянии, о вечной жизни, о спасении, о рае и аде. Все время она только плакала. Разговора не получилось, и я уехал. Через неделю новая встреча, и опять ничего другого не оставалось, как просто говорить. Но когда хотел уже было уходить, она вдруг попросила остаться, выслушать ее – рассказ был одновременно и исповедью.

Самым трогательным за годы служения в колониях мне виделся момент, когда меняются глаза впервые исповедующихся людей. Особенно тех, кто волей или неволей усердно послужил злу. Уходит острота, колючесть – их сменяют мягкость и мир. Это красивый, ни с чем не сравнимый момент. По глазам видно, как снимается с души бремя греха и как к ней прикасается благодать Божия. Дал этой женщине молитвослов, Евангелие и сказал: «Когда накатывает тягостное состояние подавленности и уныния, читай молитвы по молитвослову, даже если не понимаешь ничего. Душа поймет».

Через неделю мы встретились вновь. Она прочла Евангелие и молилась. Мрак уныния, тоски, отчаяния и безысходности, поедавший ее эти месяцы пребывания в СИЗО, при молитве отступал, сменяясь тишиной. Эти внутренние перемены она замечала и старалась молиться чаще. На фоне пережитого ужаса и терзавших ее душевных мук разительным контрастом приходило облегчение от Исповеди и Причастия, и она всегда с нетерпением ждала приезда православного священника. Ей грозило пожизненное заключение, что тоже было страшным испытанием, но она крепилась. Дело закончилось тем, что пожизненное заключение заменили на какой-то срок, и она убыла по приговору. Дальнейшая судьба этой женщины мне неизвестна.

Какая преображающая сила у православной веры! Господь призрел на страдающую от содеянных преступлений душу, вошел в кающееся сердце, утешил, укрепил, дал силы жить и возродил к новой жизни.

Какую страницу Евангелия ни открой, в ней дышит человеколюбие Владыки. Вот Воскресший Христос является ученикам на море Тивериадском. Еще три дня назад они были готовы умереть за Него, но ужас страстных дней рассеял и их обещания, и их самих. Жить как-то дальше надо, и они взялись за привычное ремесло. Не узнанный учениками, Христос с берега спрашивает у них: «Дети! есть ли у вас какая пища? Они отвечали Ему: нет. Он же сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете» (Ин. 21: 5–6). Иоанн первым узнает Господа и говорит об этом Петру. «Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, – ибо он был наг, – и бросился в море» (Ин. 21: 7).

Встречая учеников по Своем Воскресении, в ситуации в высшей степени удивительной и невероятной, первое, что Господь им говорит: «Придите, обедайте» (Ин. 21: 12), указывая на горящий костер и пекущуюся рыбу. Ни укоров, ни обличений, ни призывов. Какое внимание и снисхождение к людям! Усталым, голодным. Да, удивительно, что Воскресший Христос богатым уловом рыбы явил Себя ученикам, но не удивительнее ли то, что пока люди занимались бесплодной ловлей, Творец вселенной для них пек рыбу на углях и готовил обед?

И то, и другое выше любых наших представлений о Боге: соблазн для одних и безумие для других (ср.: 1 Кор. 1: 23). Для одних – повод усомниться в Его Божестве, для других – еще одно свидетельство Его величия. Ибо только подлинное Божественное величие в непостижимой глубине любви может так смиряться перед тленным человеком. «Господи Боже наш, Твоя держава несказанна, и слава непостижима, Твоя милость безмерна и человеколюбие неизреченно…» – воспевает Владыку тайноводческая молитва литургического чина.

Познав такую любовь Христову, едва ли кто решится так лукавить, мол, сейчас согрешу, а завтра покаюсь. Нет, если и согрешаю, понуждаемый немощным естеством, но имею волю каяться и хочу покаянием принести Богу дар ответной любви.

Протоиерей Анатолий Скляров 21 апреля 2026

Издательство Сретенского монастыря

Светлыми воспоминаниями и нежнейшими оттенками белого цвета была полна моя жизнь до черного 1917 года. Нам свойственно превозносить чарующее время золотого детства и нежной юности, но, поверьте, моя Россия действительно была озарена чистотой и светом.
Наша усадьба со сладким названием Миловида белела над прозрачным прудом затерянная среди дремучих лесов, а к обедне мы обыкновенно отправлялись в белоснежный храм неподалеку. Он был так похож на нарядный пасхальный кулич, а внутри всегда сладко пахло воском и розами.
Зимой все вокруг утопало в снежном серебре, особенно красиво сиявшем и переливавшемся при лунном свете. Какое это незабываемое чувство – возвращаться домой, держа в руках коньки, идти по этому искристому серебру. А дома – бежать в объятия белоснежной изразцовой печи, наполняющей комнаты тихим уютным теплом, и отогревать у нее замерзшие руки.
Весною, незадолго до Пасхи, распахивали окна, в комнаты врывался свежий запах талого снега и просыпающейся природы. Этот прозрачный весенний воздух вскоре наполнялся нежными ароматами цветущих деревьев и кустарников, а сад долго стоял в своем подвенечном уборе, осыпая землю бело-розовыми шелковистыми лепестками. В комнатах начинали сменять друг друга белые букеты хрупких подснежников, нежных ландышей, дурманящей пенной сирени… Что это были за ароматы! Ни один парижский парфюмер не способен передать их красоту… За весенними цветами наступал черед великолепных садовых роз, за которыми трепетно ухаживала матушка, не подпуская к ним никого из слуг.
Себя я тоже помню только в белом. Батистовые платья отороченные тонким кружевом, матросские костюмы, шерстяные зимние наряды, шубки и муфточки, лайковые перчатки и чулки, туфельки и сапожки – все это было исключительно светлых тонов и всегда дополнялось белыми шляпками или атласными лентами, искусно завязанными в причудливый бант на длинных русых волосах.
В белом были близкие. Мама, высокая и статная, но при этом тоненькая и хрупкая… Так и слышу шелест ее трена по вощеному паркету усадьбы. Если бы не этот шелест, то ее появление всегда было бы незаметным – ступала матушка очень тихо, совсем неслышно, будто ее атласные туфельки вовсе не касались земли. Она была так прекрасна в своих кружевных блузах и юбках с длинным треном, всегда прямая, овеянная легким фиалковым ароматом, с неизменной ниткой жемчуга и не выходившая на солнце без кружевного parasole… Ныне модный загар считался неприличным, да и совсем он не шел тем прекрасным неземным существам – дамам прошлой России.
Белыми были хрусткие пелеринки, передники и рукава нашей институтской формы, в которой прошли годы учения, милой институтской жизни неспешно протекавшей в просторных дортуарах среди степенных классных дам.
Букет кремовых бархатных роз с капельками свежей росы я подносила нашей Белой Императрице, когда она, окруженная, будто порхающими белыми бабочками, четырьмя прекрасными княжнами, посещала институт.
Нежный светлый шелк окутал меня в мастерской Ламановой, где mama заказала наряд для моего первого бала. В этом муаровом платье, с ниточкой фамильного жемчуга и веточкой свежих ландышей у корсажа я выпорхнула в залитую светом белую залу, где вальсовый вихрь подхватил и закружил меня, направив к встрече с моей судьбой. Суженого я узнала тотчас же, когда моя рука, стянутая перчаткой легла на белое сукно его кавалергардского мундира.
В жемчужном сиянии белого атласа и в дымке призрачной вуали я входила в храм навстречу судьбе и мне казалось, что вся жизнь будет так же светла как и этот прекрасный день. Но я ошибалась, то было одно из последних светлых воспоминаний. Наши сердца были полны светлой радостью и мы не подозревали, что люди с самыми черными душами уже приготовили свой яд и вознамерились отравить им всю Россию.
Разразилась мировая война и с чудовищной быстротой траурный креп начал поглощать все вокруг. Черный креп вскоре смешался с красными тряпками в одно кроваво-грязное пятно. Каждый последующий день был хуже предыдущего и казалось, что этому наваждению уже не будет конца. Вести о гибели стольких близких, изрезанные картечью здания, алая кровь на грязном снегу, затравленные и беспомощные глаза испуганных прохожих…
Большевики навсегда уничтожили мою белую Империю, белую Россию.
Последней полумечтой-полунадеждой промелькнула светлыми вспышками в разных уголках страны Белая армия. Светлые сестринские косынки, бледные лица горящих в тифозном бреду офицеров, белые пароходы, уносящие нас навсегда в далекую, серую жизнь. Серый парижский асфальт, неприметная угловатая одежда новых тусклых мод, душная коморка в предместье…
Белый остался в воспоминаниях, в снах – они, как и прежде, светлы. Белые руины храмов и усадеб, светлые тени растерзанных чернью близких, одичавшие сады, истоптанные сапогом хама ландыши – все это явь, и лишь во сне видятся образы ушедшей тихой и светлой жизни, моей Белой России, которой больше нет…

Елизавета Преображенская, писатель, переводчик (г. Санкт-Петербург).

Раннее утро в старой квартире начиналось одинаково. Сначала тихо гудел холодильник, потом в трубах просыпалась вода, а следом просыпалась и она. Тамара Петровна открывала глаза, смотрела на серый прямоугольник окна и некоторое время лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Сердце работало ровно. Нога после перелома почти не болела, только к непогоде начинала ныть тупой знакомой болью. Она садилась на край кровати, нащупывала ногами старые тапки с вытертым мехом внутри и шла на кухню.

Кухня была маленькая, но всё в ней стояло на своих местах уже тридцать лет. Газовая плита с одной вечно забитой конфоркой. Холодильник, который гудел громче, чем работал. Стол, накрытый клеёнкой с мелкими синими цветочками. Клеёнка эта видела всё: и Мишины первые рисунки, и Андрюшины редкие приезды, и её одинокие ужины после смерти мужа.

Она достала из навесного шкафчика белую чашку с синими васильками. Ту самую. Повертела её в руках, провела пальцем по ободку, на котором осталась крошечная трещинка. Мише тогда было семь лет, и он полдня выбирал подарок. Стоял в магазине, перебирал чашки, хмурил лоб, как взрослый, а потом показал продавщице на эту и сказал: «Вот. Она как бабушкины глаза».

С тех пор чай она пила только из неё.

Чайник закипел быстро. Тамара Петровна налила заварки, плеснула кипятка и села у окна. За окном кончался октябрь. Ветки тополя чернели на фоне серого неба, и где-то далеко, над крышами соседних домов, собирался дождь. Или снег. В такое утро никогда не поймёшь сразу.

Она отхлебнула горячего чая и посмотрела на табуретку, стоявшую у подоконника. На этой табуретке всегда сидел Миша, когда приезжал. Она специально её не двигала. Пусть стоит. Надо будет в следующие выходные напечь пирожков с капустой, он любит. Или с яблоками. Надо будет встать пораньше в субботу, замесить тесто, поставить подниматься в тепле, а потом долго раскатывать скалкой, пока не станет тонким и податливым.

Она ещё не знала, что пирожков не будет.

Она ещё не знала, что в это самое утро её сын Андрей уже сидел в машине, смотрел на часы и ждал, когда жена Ирина наконец выйдет из дома. А внук Миша стоял у окна в своей комнате, стиснув зубы, и смотрел, как по стеклу ползут первые капли дождя.

Он уже знал.

В девять утра в прихожей раздался звонок. Не такой, как обычно, когда Миша жмёт кнопку коротко и весело, два раза подряд. Этот звонок был долгий, требовательный, взрослый. Тамара Петровна вздрогнула, поставила чашку на стол и пошла открывать. В коридоре она на секунду задержалась перед зеркалом, поправила волосы, одёрнула халат. Гостей она не ждала, но кто бы это ни был, встречать надо прилично.

Она открыла дверь.

В дверном проёме стоял Андрей. За его плечом маячила Ирина, и на лице у неё было то особенное выражение, с каким ходят к зубному врачу: неприятно, но надо перетерпеть. Ирина не сняла пальто. Это бросилось в глаза сразу. Она так и осталась стоять в светлом бежевом пальто, переступая с ноги на ногу на коврике у порога.

И позади всех, почти в тени лестничной клетки, стоял Миша. Он не смотрел на бабушку. Он смотрел куда-то в пол, в угол, где стена сходилась с потолком, куда угодно, только не на неё.

Тамара Петровна всё поняла мгновенно.

Есть в жизни моменты, когда тебе ещё ничего не сказали, но тело уже знает. По тому, как сын слишком долго вытирает ноги о коврик. По тому, как невестка не смотрит в глаза. По тому, как внук сжимает кулаки в карманах куртки так сильно, что ткань натягивается на костяшках.

— Проходите, — сказала она спокойно. — Чего в дверях стоять.

Они прошли. Ирина села на край стула в прихожей, словно боялась испачкать пальто о старую обивку. Андрей прошёл на кухню, сел за стол, упёрся локтями в клеёнку с цветочками. Миша остался стоять в коридоре, прислонившись спиной к стене.

Тамара Петровна включила чайник, хотя никто не просил. Руки долж

ны быть чем-то заняты, когда сердце колотится где-то в горле.

— Мам, нам надо поговорить, — сказал Андрей.

Она не обернулась. Достала из шкафчика чашки, поставила на стол. Чашки были обычные, не Мишина, та стояла отдельно, с краю, у окна.

— Я слушаю, — сказала она и села напротив сына.

Он говорил долго. Слишком гладко, слишком правильно, как человек, который несколько дней репетировал эту речь перед зеркалом. После перелома ей стало трудно ходить. Она стала медленнее. Иногда ей нужна помощь, а они с Ириной работают, устают, приезжают не так часто, как хотелось бы. Он нашёл хорошее место. Частный пансионат за городом. Там чисто, тепло, врачи, медсёстры, пятиразовое питание. Временное решение. Только на время. Пока она окрепнет, пока нога перестанет болеть, пока всё наладится.

Временно.

Самое страшное в таких словах не сама ложь. А то, как спокойно они звучат. Как будто речь идёт о старом диване, который пора отвезти на дачу, потому что в городе он занимает слишком много места.

Тамара Петровна слушала сына и смотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Эти руки когда-то держали Андрюшу, когда он учился ходить. Эти руки стирали его рубашки, гладили воротнички к школьной форме, пришивали пуговицы. Эти руки варили ему куриный бульон, когда он болел ангиной. Эти руки мыли его разбитые коленки после того, как он упал с велосипеда, который она копила на него полгода, откладывая из своей небольшой зарплаты.

Теперь эти руки были просто старыми руками. Обузой.

Когда она снова подняла глаза, то посмотрела не на сына. Она посмотрела на Мишу. Он стоял в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку, и смотрел не на отца, не на мать, а на неё. На её руки. На её чашку с васильками, одиноко стоявшую у окна.

И в его взгляде было то, от чего у Тамары Петровны сжалось сердце.

Это был взгляд человека, который всё понимает. В тринадцать лет он уже всё понимал.

Андрей продолжал говорить. Упоминал какие-то цифры, сроки, адреса. Ирина наконец оторвалась от телефона и добавила с порога, что там очень хорошие отзывы, она сама смотрела, и медперсонал квалифицированный, и комнаты светлые.

Тамара Петровна подняла руку, и Андрей замолчал на полуслове.

— Можно мне попрощаться с Мишей наедине, — спросила она тихо. — На пять минут. Просто попрощаться.

Ирина вздохнула и бросила быстрый взгляд на часы.

— Только не затягивайте, Тамара Петровна. Нам ещё за город ехать, а там пробки к обеду.

Эта фраза ударила больнее, чем всё, что было сказано до неё. Не затягивайте. Как будто прощание с домом, в котором прожита целая жизнь, это что-то, что можно затянуть. Как будто её жизнь теперь измеряется пробками на выезде из города.

Андрей и Ирина вышли в прихожую. Миша остался в дверях кухни, не двигаясь.

Тамара Петровна встала, подошла к нему и взяла его за руку. Рука была холодная, хотя в квартире было тепло.

— Мишенька, — сказала она тихо. — Ты не виноват. Слышишь меня. Ты ни в чём не виноват. Ты ребёнок.

Он молчал. Только смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы, которые он изо всех сил старался не выпустить наружу. В тринадцать лет мальчики уже не плачут. По крайней мере, они так думают.

— Я приеду, — сказал он вдруг хрипло. — Каждую неделю. Я приеду. Ты только держись там, ладно. Ты только держись.

Она погладила его по щеке и улыбнулась. Улыбка вышла кривая, слабая, но настоящая.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что ты приедешь.

Потом она пошла в спальню собирать вещи.

Она достала из-под кровати старую дорожную сумку. Не чемодан на колёсиках, не новую спортивную сумку, а старую, ещё советскую, с потёртой молнией и выцветшей тканью. С этой сумкой они когда-то ездили с Мишей на море. Ему было пять лет, он боялся волн и держал её за руку так крепко, что оставались следы от ногтей. С

этой сумкой она ездила к сестре в деревню. С этой сумкой она провожала мужа в больницу в последний раз

Она положила в сумку ночную рубашку. Тёплый платок. Лекарства. Очки. Альбом с фотографиями.

Альбом она держала в руках дольше всего. Пролистала несколько страниц. Вот Миша новорождённый, смешной, сморщенный, кричит так, что медсёстры смеются. Вот ему три года, он сидит у неё на коленях и тянется к ёлочной игрушке. Вот первый класс, белая рубашка, огромные гладиолусы, испуганные глаза. Вот они вдвоём на море, он в панамке, она в том самом купальнике, который потом выгорел на солнце и стал почти белым.

Она закрыла альбом и положила в сумку.

Миша всё это время стоял в дверях спальни и молчал. Он не плакал. Не кричал. Не цеплялся за неё, как цепляются дети. Он просто стоял и смотрел, как она собирает свою жизнь в старую дорожную сумку.

И когда она оглянулась в последний раз, чтобы проверить, не забыла ли чего, он вдруг шагнул в комнату и взял с прикроватного столика её очки. Протянул ей. Она забыла очки.

Тамара Петровна взяла их и положила в боковой карман сумки.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул.

В прихожей она надела пальто, повязала платок. Андрей взял сумку, Ирина уже стояла на лестничной клетке, всем своим видом показывая, что время вышло. Тамара Петровна вышла из квартиры и не оглянулась. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась: если оглянется, то уже не сможет уйти.

Она только бросила взгляд на кухонное окно, видное с лестничной клетки. На заиндевевшем стекле остались следы Мишиных пальцев, которыми он рисовал звёздочки в детстве. Стекло было мутное, старое, в мелких царапинах, но эти звёздочки всё ещё были там.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул.

Дом кончился.

В пансионате пахло хлоркой и разваренной капустой. Запах был густой, тяжёлый, он пропитывал всё: стены, шторы, одежду, кожу. Даже через открытую форточку он не выветривался, а только смешивался с сыростью октябрьского воздуха и становился ещё более удушливым.

Тамару Петровну поселили в двухместную палату на втором этаже. Соседкой оказалась сухая, прямая как палка старуха с острыми глазами и седым пучком на затылке. Звали её Нина Алексеевна, бывшая учительница химии. Когда Тамара Петровна вошла в палату с сумкой в руке, Нина Алексеевна сидела на кровати, укрыв ноги клетчатым пледом, и разгадывала кроссворд. Она подняла голову, оглядела новенькую с ног до головы и кивнула на соседнюю кровать.

— Вон ваша. Бельё в тумбочке. Полотенце в шкафу. Ужин в шесть. Здесь не живут, здесь ждут. Так что вы особенно не принюхивайтесь.

Тамара Петровна села на кровать, застеленную казённым серым покрывалом, и положила сумку рядом. Кровать была жёсткая, подушка тонкая, пахло больницей.

— Почему не живут, — спросила она тихо.

Нина Алексеевна хмыкнула и вписала в кроссворд какое-то длинное слово.

— Потому что жизнь это когда ты сам решаешь, что тебе есть на завтрак. А здесь решают за тебя. Каша. Всегда каша. Овсяная или манная. Через день.

Она помолчала и добавила, уже мягче:

— Вы не пугайтесь. Первое время тяжело, потом привыкаешь. Главное, найдите себе занятие. Я вот кроссворды разгадываю. Спасает.

Тамара Петровна легла поверх покрывала и закрыла глаза. Перед глазами стояла её кухня. Клеёнка с цветочками. Чашка с васильками на подоконнике. И Миша, стоящий в дверях спальни с её очками в руке.

Она не заплакала. Не в первый же день.

Дни в пансионате потекли медленно, как густой кисель. Подъём в семь. Завтрак в восемь. Овсянка. Обход врача в десять. Обед в час. Суп с разваренными овощами. Тихий час. Полдник в четыре. Чай с печеньем. Ужин в шесть. Картофельное пюре с котлетой. Отбой в десять.

И так каждый день. Без выходных. Без праздников.

Через две недели приехал Миша. Она узнала его ш

аги ещё в коридоре, до того как он постучал. Три коротких удара. Быстрые, торопливые.

— Бабушка, это я.

Он вошёл, раскрасневшийся с мороза, и сразу сунул ей в руки пакет. В пакете были мандарины. Яблоки. Пачка её любимого печенья, того самого, с орехами. И журнал со сканвордами, который он купил в киоске у метро.

Они сидели в коридоре на стульях, потому что Нина Алексеевна спала после обеда. Миша рассказывал про школу, про то, что у них новая учительница по физике, злая как собака, и что он записался на черчение, потому что там хотя бы интересно. Тамара Петровна слушала и смотрела на него. Он вытянулся за эти две недели. Стал выше. Голос сломался и теперь звучал по-взрослому, низко, с хрипотцой.

— А ты как, — спросил он вдруг, оборвав рассказ на полуслове.

— Нормально, — сказала она. — Кормят хорошо. Люди приличные. Соседка вон кроссворды разгадывает.

Миша помолчал. Потом спросил тихо:

— А чашка твоя. С васильками. Она у тебя.

Тамара Петровна покачала головой.

— Нет. Осталась там. На кухне. На подоконнике.

Миша опустил глаза. Он понял. Там это значит в её квартире, которую отец уже выставил на продажу.

— Я заберу, — сказал он. — Когда поеду туда в следующий раз. Я заберу и привезу тебе.

Она погладила его по руке.

— Не надо, Миш. Там уже чужие люди, наверное. Не ходи.

Он ничего не ответил. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.

Через месяц Андрей приехал один. Без Ирины, без Миши. Сел на стул в коридоре, достал из кармана папку с документами и положил на колени.

— Мам, мы квартиру продали.

Тамара Петровна сидела напротив, сложив руки на коленях. Она ждала этих слов, но всё равно они ударили под дых.

— За сколько, — спросила она, сама не зная зачем. Какая теперь разница.

— Нормально продали, — уклончиво ответил Андрей. — Рынок сейчас хороший. Мы часть денег вложим в ремонт, а остаток пойдёт на твоё содержание. Так что не волнуйся.

Она смотрела на него и думала о том, как он похож на отца. Тот же лоб, те же брови, тот же жест, когда он поправляет волосы. Только вот характер пошёл неизвестно в кого.

— Андрюш, — сказала она тихо. — А куст смородины под окном. Вы его выкопали или так оставили.

Он замер. Нахмурился. Видно было, что он пытается вспомнить, о чём она говорит. Какой куст. Какая смородина.

— Я не помню, мам. Там новые хозяева, они сами разберутся.

Тамара Петровна кивнула. Медленно. Очень медленно

— Понятно, — сказала она. — Ну, пусть разбираются.

В этот момент что-то оборвалось у неё внутри. Не громко, не с треском, а тихо, как перетирается нитка, которую слишком долго дёргали в разные стороны. Она поняла, что её дом перестал существовать не сегодня, когда подписали документы. Он перестал существовать в тот момент, когда её собственный сын не смог вспомнить куст смородины, который она посадила в год его рождения.

Больше она его ни о чём не спрашивала.

Миша приезжал каждые две недели. Полтора часа на двух автобусах с пересадкой. В дождь, в снег, в гололёд, в жару. Он приезжал всегда.

Зимой он привозил мандарины и грыз их вместе с ней, сидя на стуле в коридоре. Однажды приехал в лютый мороз, весь красный, в заиндевевшей куртке, и первым делом сунул её руки в свои варежки, чтобы согреть. Варежки были тёплые, связанные ею же года три назад. Он их берёг.

Весной он привёз ветку вербы. Поставил в пластиковую бутылку с водой, и она стояла на тумбочке до самого лета, пока не засохла. Тамара Петровна не выбросила её. Так и лежала среди лекарств.

Осенью он приехал промокший до нитки. Дождь лил стеной, зонт сломался на остановке, и он стоял в коридоре пансионата, с которого текла вода на линолеум. Но пакет, который он прижимал к груди, был сухой. В пакете были вафли, её любимые, лимонные, и новое лекарство от давления, которое она как-то упомянула в разговоре месяц назад.

— Ты простудишься, — сказала она, глядя на егомокрые волосы.

— Не простужусь, — ответил он, вытирая лицо рукавом. — Ты вафли ешь. Они свежие.

Ему было четырнадцать. Потом пятнадцать. Потом шестнадцать.

С каждым приездом он менялся. Уходила мальчишеская угловатость, появлялась взрослая сдержанность. Он стал меньше говорить, но больше слушать. Его молчание было не пустым, а наполненным какой-то внутренней работой, как будто он всё время что-то обдумывал, решал, взвешивал.

Однажды, когда ему было четырнадцать, они сидели в коридоре, и за окном падал редкий снег. Он долго молчал, вертя в руках мандариновую кожуру, а потом спросил, не поднимая глаз:

— Бабушка, а ты на отца злишься.

Она задумалась. Потом покачала головой.

— Я на него не злюсь, Миш. Я его боюсь.

Он поднял глаза, и в них было недоумение.

— Боишься. Почему.

Она взяла его за руку. Рука была уже почти взрослая, большая, с длинными пальцами, но всё ещё тёплая и родная.

— Я боюсь, что ты станешь таким же.

Он не ответил. Только сжал её руку крепче и долго смотрел в окно, за которым падал снег.

Когда ему было семнадцать, он приехал особенно уставший. Сказал, что начал подрабатывать по выходным. Грузчиком на складе. Деньги небольшие, но на дорогу к ней хватает с запасом. Тамара Петровна слушала и чувствовала, как сердце сжимается от гордости и боли одновременно. Гордости за него. Боли за то, что ему приходится тратить юность на поездки к старухе в казённый дом, а не на прогулки с друзьями.

— Не надорвись, — сказала она.

— Не надорвусь, — ответил он. — Я сильный.

И он действительно был сильным. Не физически, хотя и это тоже. Он был сильным той особенной силой, которая появляется у детей, слишком рано столкнувшихся с несправедливостью взрослых. Он рос не вверх, а вглубь.

В тот год он привёз ей платок. Тёплый, пуховый, серый с белой ниткой. Купил на свои деньги. Она сразу накинула его на плечи и не снимала до самого вечера.

В день своего восемнадцатилетия Миша сидел в своей комнате в квартире родителей. За стеной работал телевизор. Отец смеялся над какой-то передачей. Мать гремела посудой на кухне. Обычный вечер. Обычная семья.

Он открыл телефон и долго смотрел на цифры. Стипендия плюс то, что удалось скопить за лето на стройке. Выходило негусто, но если ужаться, если снять комнату на окраине, если считать каждую копейку, то хватит. На первое время хватит.

Он закрыл вкладку с банком и открыл сайт с объявлениями о сдаче жилья. Листал долго, пока не нашёл подходящий вариант. Однокомнатная квартира на первом этаже. Небольшая, но с отдельным входом и маленькой кухней. Рядом с его институтом. Рядом с поликлиникой. Цена терпимая.

Он сохранил номер телефона и вышел из комнаты.

Отец сидел на диване и смотрел телевизор. Мать пила чай на кухне, уткнувшись в телефон.

— Мне надо поговорить, — сказал Миша, встав в дверях гостиной.

Андрей обернулся. Лицо у него было расслабленное, сытое, вечернее.

— Ну говори.

— Я забираю бабушку из пансионата.

Тишина повисла в комнате, густая и вязкая. Даже телевизор, казалось, стал звучать тише.

— Что значит забираешь, — спросила Ирина, выходя из кухни с чашкой в руке. — Куда забираешь.

— К себе. Я снял квартиру. Буду жить с ней.

Андрей медленно поднялся с дивана. Лицо его изменилось, стало жёстким, неприятным.

— Ты идиот. Ты жизнь себе сломаешь. Ей восемнадцать, а ему семьдесят четыре. Ты понимаешь, что это такое. Это не на месяц. Это на годы. Ты не вытянешь. Прибежишь обратно через месяц.

Миша смотрел на отца спокойно. Очень спокойно. Так, как смотрят люди, которые приняли решение не вчера, не сегодня, а много лет назад и уже прожили его внутри себя тысячу раз.

— Пап. Ты учил меня ездить на велосипеде. Помнишь.

Андрей нахмурился. Он не понимал, к чему это.

— Помню. И что.

— Ты держал сиденье и бежал рядом. И не отпускал, пока я не сказал, что готов. Ты держал. А её ты отпустил

на первом же повороте.

В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на кухне капает вода из крана.

Андрей молчал. Ирина стояла в дверях, приоткрыв рот. Она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле.

— Это твоя жизнь, — сказал наконец Андрей. — Делай что хочешь.

Он развернулся, ушёл на кухню и закурил в открытую форточку, хотя никогда не курил в квартире.

Миша вернулся в свою комнату, закрыл дверь и набрал номер из объявления.

Конец октября. Серое небо. Мокрый снег вперемешку с дождём.

Миша стоял на остановке и ждал автобус. Ветер рвал капюшон, забирался за шиворот, леденил кожу. Он смотрел на дорогу, по которой пять лет назад его везли вместе с бабушкой в пансионат. Тогда он сидел на заднем сиденье и смотрел в пол. Тогда он не мог ничего сказать. Ему было тринадцать.

Сейчас ему восемнадцать. И он не мог молчать.

Автобус подошёл, лязгнув дверями. Он вошёл, сел у окна и прислонился лбом к холодному стеклу. За окном проплывали серые дома, голые деревья, мокрые улицы. Он смотрел на своё отражение в стекле и видел там не себя нынешнего, а того тринадцатилетнего мальчика, который стиснул кулаки и не заплакал.

Мне было тринадцать, подумал он. И я не мог ничего сказать. Сейчас мне восемнадцать. И я не могу молчать.

В пансионате было тихо. Час после обеда, тихий час, все по палатам. Он прошёл по коридору, в котором пахло всё той же хлоркой и капустой, и остановился у знакомой двери.

Три коротких удара.

— Бабушка, это я.

Она открыла сразу, будто ждала за дверью. Увидела его и вдруг перевела взгляд на его рюкзак. Большой, туго набитый. Не тот, с которым он приезжал обычно, с мандаринами и печеньем. Другой. Для вещей.

Она всё поняла.

Миша вошёл, поставил рюкзак у порога и встал перед ней. Высокий. Очень спокойный. Уже совсем не тот мальчик, который пять лет назад смотрел в пол.

— Бабушка, собирайся.

Она посмотрела на него внимательно. Не на слова, на него самого.

— Куда, Миша.

Он опустился перед ней на корточки, как делал когда-то в детстве, когда хотел, чтобы она его точно услышала.

— Домой.

Она покачала головой.

— Какой домой, Мишенька. Моего дома больше нет.

Он кивнул. Медленно.

— Я знаю.

Повисла пауза. Длинная, тёплая и страшная одновременно.

— Тогда куда ты меня зовёшь.

Он вздохнул, будто собирался с силами, и сказал уже по-взрослому, без мальчишеской спешки:

— К себе. Я снял квартиру. Небольшую. Нам хватит. Я работаю. Всё посчитал. Я смогу.

Она смотрела на него и не могла сразу ответить.

— Миша. Тебе восемнадцать. Ты только жить начинаешь. Зачем тебе это.

Он резко поднял глаза, и в них было то самое выражение, которое она видела у него в тринадцать лет. Только теперь в нём не было беспомощности. Только решимость.

— Потому что ты моя семья. Потому что я не могу жить спокойно, зная, что ты здесь. Потому что это неправильно. Потому что я тогда ничего не сделал.

— Ты был ребёнком, — тихо сказала она.

— А сейчас нет. И теперь я могу.

Она отвернулась на секунду, чтобы не показать, как у неё задрожали губы.

— А родители. Ты с ними говорил.

— Говорил.

— И что.

— Отец сказал, что я ещё прибегу обратно через месяц.

Тамара Петровна закрыла глаза. Её сын сказал это её внуку. Тому самому внуку, который все эти годы ездил к ней на двух автобусах.

— Миша, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что это ответственность. Это не на день, не на неделю. Это жизнь.

— Понимаю.

— Тебе будет тяжело.

— Будет.

— Ты устанешь.

— Устану.

— Ты можешь пожалеть.

Он немного подумал и честно ответил:

— Может быть.

Она посмотрела на него внимательно.

— И всё равно.

Он чуть улыбнулся, и

в этой улыбке было что-то очень знакомое, из детства, когда он упрямился, но знал, что прав.

— И всё равно.

Тамара Петровна вдруг поняла, что перед ней стоит не мальчик, которого она когда-то учила завязывать шарф. Перед ней стоял человек, который принял решение и уже не свернёт.

Она посмотрела на шкаф. Там лежали её вещи. Пять лет жизни, упакованные в казённую тумбочку.

Миша проследил за её взглядом и вдруг шагнул к шкафу. Открыл дверцу. Достал с верхней полки её ночную рубашку, платок, лекарства.

— Давай я сложу. Ты только говори, где что лежит. Я хочу, чтобы ты только командовала, а я всё сделал.

У неё перехватило горло.

Пять лет назад её сын стоял в дверях и ждал, пока она сама соберёт свою жизнь в старую сумку. Сейчас её внук открыл шкаф и протянул руки к её вещам.

Она показала, что и где лежит. Он сложил всё аккуратно, бережно, как складывают не старые вещи, а что-то очень ценное.

Потом он взял с тумбочки засохшую ветку вербы.

— Это брать.

— Бери, — сказала она.

Он положил ветку в боковой карман рюкзака.

— Всё, — сказала она.

Он застегнул сумку и надел рюкзак.

— Пойдём.

Они вышли в коридор. Тамара Петровна остановилась на секунду и оглянулась на палату. Нина Алексеевна спала, укрывшись клетчатым пледом. На тумбочке лежал раскрытый кроссворд и огрызок карандаша.

Она не стала её будить. Просто посмотрела и вышла.

В коридоре им встретилась заведующая. Полная женщина в белом халате, с усталым лицом и быстрыми глазами.

— Тамара Петровна, вы уже оформили выписку. Кто за вами приехал. Внук.

Тамара Петровна остановилась и посмотрела на Мишу. Он стоял рядом, высокий, прямой, с рюкзаком за плечами и её старой сумкой в руке.

— Нет, — сказала она спокойно. — Это не внук. Это мой мужчина. Мой взрослый мужчина.

Заведующая моргнула, перевела взгляд с неё на Мишу, потом обратно. Ничего не сказала. Только кивнула и отошла в сторону, пропуская их к выходу.

Миша сжал лямку сумки так, что побелели костяшки. Он не заплакал. Просто выпрямился во весь рост и пошёл рядом с ней к выходу.

На улице их встретил холодный ветер и мокрый снег. Тамара Петровна остановилась на крыльце, подняла лицо к небу и глубоко вдохнула. Воздух был сырой, тяжёлый, пахло прелыми листьями и бензином от трассы. Но это был воздух свободы. Не хлорки. Не каши. Не казённых коридоров.

Она вдохнула ещё раз.

— Не жалеешь, — тихо спросил он.

Она посмотрела на него.

— Я жалею только об одном, Миша.

— О чём.

— Что не ушла отсюда раньше.

Он кивнул.

Они пошли к остановке. Он держал её под руку, следил, чтобы она не поскользнулась на мокрых листьях. Она опиралась на него и чувствовала, какая у него твёрдая рука. Уже не мальчишеская. Мужская.

В автобусе он усадил её у окна, поставил сумку рядом, проверил, застегнут ли платок. Всё это неловко, но старательно.

— Далеко ехать, — спросила она.

— Минут сорок. Я выбрал рядом с работой. И чтобы тебе до поликлиники недалеко.

— Ты всё продумал.

Он чуть смутился.

— Я долго думал.

Она смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, перекрёстки. Автобус ехал по знакомым улицам, и она узнавала места, в которых не была пять лет. Вот булочная на углу, в которой она всегда покупала хлеб. Вот сквер, в котором они гуляли с Мишей, когда ему было три года. Вот остановка, с которой она ездила на работу.

Город изменился, но не сильно. Он всё ещё был её городом.

Квартира оказалась на первом этаже старого кирпичного дома. Маленькая прихожая, крошечная кухня, одна комната. Но чисто. Светло. И пахнет не хлоркой, а обычным жильём.

Тамара Петровна вошла и остановилась на пороге.

На кухне стоял стол. Два стула. Чайник. И на подоконнике, на самом виду, стояла белая чашка с синими васильками.

Она замерла.

Миша стоял позади и молчал.

Она подошла к подоконнику, взяла чашк

у в руки, провела пальцем по ободку.

— Я её нашёл, — сказал Миша тихо. — На рынке. Похожую. Помнишь.

Она смотрела на чашку и не могла отвести взгляд.

— Помню, — сказала она одними губами.

— Я подумал, что тебе будет легче.

Она поставила чашку на стол, повернулась к нему и обняла. Крепко. Так, как не обнимала его с самого детства. Он сначала замер, потом обнял её в ответ, осторожно, стараясь не сжать слишком сильно.

— Ты вернул мне дом, Миша, — сказала она.

Он покачал головой.

— Нет, бабушка.

Она отстранилась.

— Что нет.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я просто вернул тебя туда, где ты всегда должна была быть.

Она вытерла глаза и пошла на кухню. Поставила чайник. Достала заварку. Разложила хлеб, нарезала его медленно, аккуратно, как делала это всю жизнь.

За окном темнело. Ветер гнал по двору мокрые листья. Дождь стучал по подоконнику. Но здесь, в этой маленькой кухне с двумя стульями и чашкой с васильками, было тепло.

Они сидели и пили чай. Миша рассказывал про институт, про подработку, про то, что соседи наверху шумят по вечерам, но ничего, привыкнуть можно. Она слушала и смотрела на него.

Пять лет назад её сын увёз её из дома, думая, что избавляется от проблемы. Сегодня её внук вернул её в жизнь, потому что не смог с этим жить.

И, наверное, в этом и есть разница между теми, кто просто взрослеет, и теми, кто становится человеком.

Когда чай был допит, а чашки вымыты и поставлены на полку, она подошла к окну и посмотрела на тёмный двор. Дождь всё ещё шёл, но теперь он казался не холодным и чужим, а просто осенним.

— Миша, — позвала она.

— Что, бабушка.

— Я должна жить долго. Очень долго.

Он не спросил почему. Просто подошёл и встал рядом.

Она смотрела на мокрое стекло и думала о том, что жизнь иногда делает странные повороты. Теряешь одно, находишь другое. Уходит сын, возвращается внук. Исчезает дом, появляется чашка с васильками.

Она должна жить долго. Не для себя. Для него. Чтобы, когда ему стукнет тридцать или сорок, и он посмотрит на эту чашку, он вспомнил не ту осень, когда её увозили, а ту, когда её вернули домой.

Она взяла его за руку и стояла так, пока дождь не стих.


Статья автора канала "Поехали дальше" в Дзен

Старец Нектарий родился в 1930 году в греческом городе Пирей и в Святом Крещении был назван Василием. Родители его были благочестивыми людьми, воспитывавшими 17 детей, из которых будущий старец был шестнадцатым, предпоследним. С малых лет он был кротким и смиренным по нраву, очень любил храм и богослужение и больше всего хотел стать священником. Но чтобы заработать себе на хлеб насущный, в 15 лет вынужден был начать работать совсем в другом месте – в портовой парикмахерской родного города. В 17 лет Василий отправился на богомолье на остров Эгина, в Свято-Троицкий монастырь к могиле угодника Божия святого Нектария, который тогда еще не был причислен к лику святых, но был горячо почитаем в народе за обилие чудотворений и помощь людям. Спустя годы старец Нектарий (Виталис) рассказывал об этом богомолье так: «Я подошел к его могиле и говорю про себя: "Если ты действительно святой, дай мне об этом знать!" И когда приложился к могильной плите, явственно услышал под ней шаги. Я был потрясен и также мысленно сказал: "Благодарю тебя, что подал мне знак! Значит, ты здесь! Ты живой, а значит, ты святой! Скажи мне, буду ли я священником, как об этом мечтаю?" И услышал из могилы голос, ответивший мне: "Да, и священником станешь, и мое имя носить будешь!"

Ночью святой Нектарий явился мне во сне и рассказал об очень многом. С тех пор он – мой покровитель».

И услышал из могилы голос, ответивший мне: «Да, и священником станешь, и мое имя носить будешь!»

В 20 лет Василий Виталис принял монашеский постриг в монастыре святого Мелетия и был наречен Нектарием, а в 1960 году рукоположен в священный сан и начал служить на одном из приходов Пирейского района Афин. Но в 35-летнем возрасте у него произошел инсульт, и его для поправки здоровья перевели в провинцию, где воздух был почище. Так он и оказался в селении Камариза провинции Аттика и стал служить здесь в храме святых равноапостольных царя Константина и матери его царицы Елены.

В том же 1965 году, сразу после переезда, ему явился его небесный покровитель святитель Нектарий и попросил построить ему здесь дом. Денег у отца Нектария совершенно не было, а ценная вещь была только одна – наперсный крест, но он без колебаний его продал и на вырученные деньги принялся строить на местном кладбище часовню. Благополучно завершив ее, он через год решил воздвигнуть святому новый, более просторный дом, что по молитвам святителя Нектария Эгинского и осуществилось.

Однако сразу же возникло огромное препятствие. В 1980 году, после Рождественских и Богоявленских праздников, отец Нектарий (Виталис) занемог и вынужден был обратиться к врачам, от которых услышал страшный диагноз: рак легких в запущенной стадии, и жить ему остается всего два месяца с половиной. Но церковь закончить в этот срок никак было нельзя! И он стал молиться святому чудотворцу отпустить ему время на завершение строительства и на служение здесь хотя бы одной Божественной литургии.

В ответ на эту молитву святой Нектарий явился ему в строящемся храме в образе старого монаха в поношенной рясе и сказал:

– О, чадо мое Нектарие! Да не сокрушайся ты так! Это всего лишь испытание. Ты вылечишься, и об этом узнает весь мир!

И все-таки выздоровление не было моментальным: он в страшных муках прожил целых 2 месяца и вынужден был лечь на операцию. Вот как старец вспоминал об этом: «У меня была тяжелая форма рака. Грудь стала одной сплошной раной, из которой сочилась кровь с гноем. Я от боли рвал на себе рубашки. Меня ожидала скорая и неизбежная смерть. Я уже приготовил себе погребальные облачения.

И вот утром 26 марта 1980 года, когда я с иконописцем и медсестрой, не отходившей от меня ввиду моего тяжелого состояния, был в нижнем храме, вдруг открывается дверь и заходит незнакомый старец. Невысокий, с седой бородой и залысинами, он точь-в-точь походил на святого Нектария на всех известных фотографиях. Не говоря ни слова, он взял три свечи, возжег только две и приложился ко всем иконам в иконостасе, кроме образа святителя Нектария Эгинского. Его он как будто не заметил. Меня он не видел. Я, превозмогая нестерпимую боль, направился к нему.

Он стоял перед царскими вратами со скрещенными на груди руками и, глядя в никуда, спросил:

– А настоятель здесь?

Медсестра, чтобы оградить меня от незнакомого посетителя, поспешила ответить:

– Нет-нет, он дома, у него грипп.

– Да это неважно. Желаю вам всего доброго и счастливо встретить Пасху.

Медсестра бросилась ко мне:

– Батюшка, этот старец был вылитый святой Нектарий! Мне кажется, это он и был! Пришел, чтобы помочь Вам!

Я поблагодарил ее, думая, что она так говорит, желая меня утешить. Но потом передумал и послал ее с иконописцем вслед за ним, чтобы его догнали и привели сюда. А сам вошел в нижний храм, подошел к распятому Христу и стал слезно молить Его исцелить меня. И вдруг слышу:

– Отче! Настоятель! Иди сюда!

Я подошел к незнакомцу и хотел приложиться к его руке, но из смирения он не дал мне сделать этого, а сам мигом наклонился и приложился к моей руке! Я спросил его:

– Как тебя зовут, старче?

– Анастасий, дитя мое, – он назвал имя, которое было дано святому Нектарию в Крещении.

Я жестом пригласил его поклониться святым мощам. Он достал из кармана очки в проволочной оправе с одной дужкой. Увидев их, мы лишились дара речи – это были те самые очки святителя Нектария, которые стояли у нас в этой витрине рядом со святыми мощами! Мне их подарила старица Нектария из его монастыря на острове Эгина.

– Вера – это всё! – сказал он, водружая очки.

И стал благоговейно прикладываться ко всем святым мощам, кроме мощей святителя Нектария Эгинского. Не обращая на них внимания, он прошел мимо.

– Прости меня, старче! – заметил я ему. – Но святитель Нектарий – чудотворец! Почему же тебе не приложиться к нему?

Он повернулся ко мне и молча улыбнулся.

– А где ты живешь? – спросил я его.

Он показал мне вверх, на потолок, где мы строили новую церковь, и сказал:

– Мой дом еще не готов, поэтому душа у меня не на месте. Не могу же я жить то там, то здесь.

– Старче, – признался я ему, – тебе сказали неправду. У меня не грипп, а рак! Но я хочу вылечиться, украсить святой алтарь, закончить церковь и потом уже умереть.

– Ты не волнуйся, – сказал он мне. – Однако мне пора. Я еду на Парос, чтобы поклониться святому Арсению и проведать отца Филофея.

И прошел мимо своей большой иконы, не замечая ее. Я его остановил и притронулся к его лицу:

– О старче, старче мой! Да у тебя ведь точно такое же лицо, как у святого Нектария, которого почитает наша Церковь!

И тут у него из глаз потекли слезы. Он распростер руки и прижал меня к груди. Я, набравшись смелости, тоже распахнул свои объятия, чтобы обнять его… но мои руки сомкнулись в пустоте. Тут я содрогнулся и перекрестился. Но снова сказал:

– Старче, пожалуйста, я хочу жить, хочу отслужить здесь первую Литургию. Помоги мне выжить…»

В день, назначенный для операции, святой снова явился ему и утешил его. И тогда оказалось, что делать операцию больше нет необходимости, так как раковые опухоли попросту исчезли. Это подтвердила в июне того же года больница святого Саввы.

В день, назначенный для операции, святой снова явился ему и утешил его

Весть об этом чуде быстро распространилась повсюду, люди хлынули к старцу, пожертвований стало больше, и храм святителя Нектария Чудотворца вскоре был завершен. А день 2 июня, в который старец Нектарий исцелился, с тех пор отмечается в селе Камариза как праздничный.

С именем старца Нектария (Виталиса) связаны и другие чудеса, в том числе следующее. В 2015 году на богослужении Страстной Пятницы, в самый напряженный момент, когда совершается снятие Спасителя с Креста и выносится Плащаница, 85-летний старец замертво упал. Врачи констатировали смерть. Но она оказалась клинической: старец после таинственного пребывания на том свете и беседы со своим великим небесным покровителем святителем Нектарием Эгинским был снова возвращен Христом на землю и прожил на ней еще 3 года.

Упокоился он в Господе 8 февраля 2018 года. На видеозаписи, сделанной в день погребения, видно, как рука бездыханного старца продолжает легонько двигаться в знак благословения. Похоронен он в колокольне построенного им храма святителя Нектария Чудотворца в Камаризе. Могила его, сделавшаяся местом паломничества, увешана памятными дарами признательных верующих.

Перевела с румынского Зинаида Пейкова

В данной статье использованы материалы Московского Сретенского монастыря

https://monastery.ru

Рассказывает Андрей Владимирович Гнездилов - петербургский врач-психиатр: «Смерть - это не конец и не разрушение нашей личности. Это всего лишь смена состояния нашего сознания после завершения земного бытия. Я 10 лет проработал в онкологической клинике, а теперь уже более 20 лет работаю в хосписе. За эти годы общения с тяжелобольными и умирающими людьми я много раз имел возможность убедиться в том, что человеческое сознание после смерти не исчезает. Что наше тело – это всего лишь оболочка, которую душа покидает в момент перехода в другой мир. Все это доказывается многочисленными рассказами людей, побывавших в состоянии такого «Духовного» сознания во время клинической смерти. Когда люди рассказывают мне о некоторых своих тайных, глубоко потрясших их переживаниях, то большой опыт практикующего врача позволяет мне с уверенностью отличать галлюцинации от событий реальных. Объяснить такие феномены с точки зрения науки не только я, но и никто другой пока не может - наука отнюдь не охватывает всего знания о мире. Но существуют факты, доказывающие, что кроме нашего мира есть мир Иной – мир, действующий по неведомым нам законам и находящийся вне нашего понимания. В этом мире, в который мы все попадем после смерти, время и пространство имеют совсем другие проявления. Хочу рассказать вам несколько случаев из своей практики, которые могут развеять все сомнения относительно его существования».

Расскажу вам одну интересную и необычную историю, которая случилась с одной из моих пациенток. Хочу заметить, что история эта произвела большое впечатление на академика, руководителя Института мозга человека РАН Наталию Петровну Бехтереву, когда я ей ее пересказал.

Как-то попросили меня посмотреть молодую женщину по имени Юлия. У Юлии во время тяжелой операции наступила клиническая смерть, и я должен был определить: не осталось ли последствий этого состояния, в норме ли память, рефлексы, восстановилось ли полностью сознание и прочее. Она лежала в послеоперационной палате, и как только мы с ней начали разговаривать - сразу начала извиняться: «Извините, что я доставляю столько неприятностей врачам…» - Каких неприятностей? –«Ну, тех…. во время операции…. когда я была в состоянии клинической смерти». -Но вы ведь не можете ничего знать об этом. Когда Вы были в состоянии клинической смерти, то Вы не могли ничего видеть или слышать. Абсолютно никакой информации - ни со стороны жизни, ни со стороны смерти - поступать к Вам не могло, потому что Ваш мозг был отключен и сердце остановилось…. -Да, доктор, это всё так. Но то, что со мной случилось, было так реально… и я все помню…. Я бы рассказала Вам об этом, если Вы пообещаете не отправлять меня в психиатрическую больницу. -Вы мыслите и говорите совершенно разумно. Пожалуйста, расскажите о том, что Вы пережили. И вот что Юлия мне тогда рассказала: Вначале - после введения наркоза - она ничего не осознавала, но потом почувствовала какой-то толчок, и её вдруг выбросило из собственного тела каким-то вращательным движением. С удивлением она увидела саму себя, лежащую на операционном столе, увидела хирургов, которые склонились над столом, и услышала, как кто-то крикнул: «У неё сердце остановилось! Немедленно заводите!» И тут Юлия страшно испугалась, потому что поняла, что это ее тело и ее сердце! Для Юлии остановка сердца была равносильна тому, что она умерла, и едва она услышала эти страшные слова, как её мгновенно охватила тревога за оставшихся дома близких: маму и маленькую дочку. Ведь она даже не предупредила их о том, что её будут оперировать! «Как же так, я сейчас умру и даже не попрощаюсь с ними?!» Её сознание буквально метнулось в сторону своего дома и вдруг, как это ни странно, она мгновенно оказалась в своей квартире!



Видит, что её дочка Маша играет с куклой, бабушка сидит рядом с внучкой и что-то вяжет. Раздается стук в дверь и в комнату входит соседка и говорит: «Вот это для Машеньки. Ваша Юленька всегда была образцом для дочери, вот я и сшила девочке платье в горошек, чтобы она была похожа на свою маму». Маша радуется, бросает куклу и бежит к соседке, но по дороге случайно задевает за скатерть: со стола падает и разбивается старинная чашка, лежащая рядом с ней чайная ложка, летит за ней следом и попадает под сбившийся ковер. Шум, звон, суматоха, бабушка, всплеснув руками, кричит: «Маша, как ты неловка!». Маша расстраивается - ей жалко старую и такую красивую чашку, а соседка торопливо утешает их словами о том, что посуда бьётся к счастью…. И тут, совершенно забыв о случившемся раньше, взволнованная Юлия подходит к дочери, кладет ей руку на голову и говорит: «Машенька, это не самое страшное горе в мире». Девочка удивленно оборачивается, но словно не увидев её, сразу же, отворачивается обратно. Юлия ничего не понимает: такого ещё не было, чтобы дочка от нее отвернулась, когда она хочет её утешить! Дочка воспитывалась без отца и была очень привязана к матери – никогда раньше она себя так не вела! Такое её поведение Юлию огорчило и озадачило, в полной растерянности она начала думать: «Что же происходит? Почему дочка отвернулась от меня?». И вдруг вспомнила, что когда она обращалась к дочери, она не слышала своего голоса! Что, когда она протянула руку и погладила дочку, она также не ощутила никакого прикосновения! Мысли её начинают путаться: «Кто я? Меня не видят? Неужели я уже умерла?» В смятении она бросается к зеркалу и не видит в нём своего отражения…. Это последнее обстоятельство ее подкосило, ей показалось, что она от всего этого просто сойдет с ума…. Но вдруг среди хаоса всех этих мыслей и чувств, она вспоминает все, что случилось с ней раньше: «Мне ведь делали операцию!» Она вспоминает то, как видела своё тело со стороны, лежащим на операционном столе, вспоминает страшные слова врача об остановившемся сердце…. Эти воспоминания пугают Юлию ещё больше, и в её смятенном сознании тут же проносится: «Я во что бы то ни стало должна сейчас находиться в операционной палате, потому что если я не успею, то врачи сочтут меня мертвой!» Она бросается вон из дома, она думает о том, на каком транспорте бы поскорее доехать, чтобы успеть…. и в то же мгновение вновь оказывается в операционной, и до нее доносится голос хирурга: «Сердце заработало! Продолжаем операцию, но быстро, чтобы не случилось его повторной остановки!» Дальше следует провал в памяти, и затем она просыпается уже в послеоперационной палате. Окончательно придя в себя после наркоза, Юлия начала вспоминать и обдумывать все, что с ней произошло. Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями, и, когда я зашел в ее палату, она тут же рассказала о них мне. Выслушав ее взволнованное повествование, я спросил: «Вы не хотите, чтобы я заехал к Вам домой и предупредил бабушку и дочку, что операция уже позади и все у Вас хорошо? Они могут теперь Вас навестить и принести передачу». Она ответила: «Доктор, я была бы счастлива, если бы Вы это сделали». И я поехал к Юлии домой, передал ее просьбу и спросил ее маму: «Скажите, а в это время с десяти до двенадцати часов не приходила ли к вам соседка по имени Лидия Степановна?»«А Вы что, знакомы с ней? Да, приходила». «А приносила платье в горошек?» «Да, приносила»… Всё сошлось до мелких деталей кроме одного: они не нашли ложку. Тут я припомнил подробности Юлиного рассказа и сказал: «А вы посмотрите под ковром». И действительно – ложка лежала под ковром… Так что же такое смерть? Мы фиксируем состояние смерти, когда останавливается сердце и прекращается работа мозга, а в то же время, смерти сознания - в том понятии, в каком мы ее себе всегда представляли - как таковой, просто не существует. Душа освобождается от своей оболочки и четко осознает всю окружающую действительность Этому есть уже немало доказательств, это подтверждают многочисленные рассказы больных, которые находились в состоянии клинической смерти и пережили в эти минуты посмертный опыт. Общение с больными очень многому нас учит, а также заставляет нас удивляться и задумываться - ведь такие необычайные события списать на случайности и совпадения просто невозможно. Эти события рассеивают все сомнения в бессмертии наших душ.

ВЛИЯНИЕ УМЕРШИХ НА ЖИЗНЬ БЛИЗКИХ.

Сто лет тому назад, в г. Владимире, у Золотых ворот, была парикмахерская некоего Павла Васильевича Карова. У этого парикмахера в Москве был родной брат Сергей Каров, тоже парикмахер. Брат этот Сергей на пятой неделе Великого Поста заболел и умер. Его родная сестра, тотчас сообщила о смерти его брату Павлу во Владимир. Но так как железной дороги в то время ещё не было, а распутица и бездорожье были страшные, то Павел Васильевич не смог приехать на похороны к брату. Наступила Пасха. В первый день праздника, часов около десяти вечера, Каров прилёг на диван и безотчетно задумался. Вдруг отворяется снаружи дверь и входит в комнату — покойный Каров, брат Павла, который, перекрестясь пред иконами, подошёл к Павлу и сказал: «Христос воскресе, Паша!». Тот страшно испугался, но, когда Сергей подошел поцеловаться, Павел ответил ему: Воистину воскресе, — и поцеловались. Затем покойник сел рядом с братом на диван. Мать наша тебе кланяется, ей там хорошо сказал явившийся брату. Мать умерла несколько лет тому назад. Да ведь ты. Сережа, умер — спросил Павел брата. Да, действительно, я умер. А как же ты пришёл? А нас отпускают. Кое-как ободренный Павел Каров встал, взял трубку, положил табаку и, закурив ее, предложил брату; но Сергей отказался, сказав: «У нас не курят». Не веря своим глазам, Павел начал тихонько ощупывать сюртук Сергея и оценивать, какого он качества. Оказалось, что сюртук был драповый, известного покроя, и у Павла не осталось более сомнения, что перед ним сидит именно его брат Сергей. Побеседовав, Сергей изъявил желание пойти домой и, выйдя от Павла, направился прямо к церкви Николы Зарядного, где в колоннах паперти и скрылся совершенно. Во время беседы с Павлом, Сергей рассказал ему: «Когда меня похоронили, то сестра, забрав всё мое добро, до настоящего-то не добралась. У меня в сундуке двойное дно, и сделано так незаметно, что, не зная, его нельзя найти. Вот ты и возьми себе этот сундук; в нем положено — сто пятьдесят рублей и расписка князя Голицына за год за бритье. Он тебе деньги выдаст». Таким образом, Павлу Васильевичу оставалось только проверить сказанное братом. В воскресенье на Фоминой неделе он выехал в Москву. Явившись к сестре, похоронившей Сергея Васильевича, Павел расспросил о последних днях брата, а равно и о том, в чем брат был похоронен. Сестра рассказала, что она положила брата в сюртуке таком-то, манишке такой-то, словом, она подтвердила всё то, что видел сам Павел на брате. Затем, справляясь о том, по-христиански ли брат окончил жизнь, получил ответ, что он был соборован маслом, исповедан и приобщен Святых Тайн накануне смерти. Сестра показала пустой сундук брата. Павел попросил у неё этот сундук себе на память, и сестра отдала его. Привез Павел Васильевич сундук в свой номер и стал осматривать его дно. Действительно, оказалось, что очень тонкая доска сверху дна — привинчивалась к настоящему дну и поднималась, а под нею оказались ассигнации на сумму ровно полторы сотни рублей и расписка — на девяносто рублей князя Голицына. С этою распискою Павел Каров явился к князю и тот, не сказав ни слова, выдал ему девяносто рублей. Об этом происшествии Павел Васильевич сообщил своему духовному отцу Гавриилу Ястребову. Отец Гавриил задумался над этим явлением. Спустя некоторое время, о. Гавриил пришел к Карову со Святою водою и вновь просил рассказать об этом событии, Павел Васильевич охотно повторил этот рассказ. Вскоре Павел Васильевич тяжко заболел и позвал к себе своего духовного отца. Желая вновь узнать истину, о. Гавриил в третий раз спросил Карова, правду ли он, Каров, рассказывает о явлении ему брата Сергея? Тогда Павел Васильевич, указывая на святые иконы и помня близкий смертный, час, удостоверил отца Гавриила, что все сказанное о явлении ему брата Сергея есть правда, и что ему не было нужды вводить о. Гавриила в заблуждение, что беседа и христосование с мертвым была — абсолютно реальным случаем. из книги "Как обрести крепкую веру в Бога"

ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК

В ту зиму девяносто седьмого у Веры Петровны, соседки моей через три двора, беда приключилась. Дрова заканчивались. Вера-то женщина гордая была, аккуратная до невозможности. В сенях у нее всегда половички вытрясены, на окнах занавесочки накрахмалены. Только вот одиночество ее выедало, почище любой хвори.
Сын ее, Мишенька, в город подался лет пятнадцать назад. Первое время письма слал, деньги какие-то присылал, а потом всё реже, всё тише. Уж и забыли в селе, как он выглядит. А Вера всё ждала. Бывало, напечет пирогов, сядет у окошка и смотрит на дорогу. А дорога пустая, только снег метет. Соседи, конечно, охали у колодца, качали головами в пуховых платках. Да только у каждого свое хозяйство, своя скотина. Поохают, постоят, подышат паром на варежки - и по своим теплым избам разойдутся. И вот, как-то морозным утром, вышла я во двор и слышу странный звук. Скрип-скрип. Будто железом по насту скребут. Прищурилась от слепящего солнца и глазам своим не поверила.
К Вериному двору Валерка идет, услышал видать, как бабы у колодца про дрова говорили. Про Валерку нашего в Заречье кто только не судачил. Бывший лесник, мужик когда-то работящий, хозяйственный. Да только сломало его горе лет десять назад, когда он семью потерял. Запил страшно. Ходил вечно в засаленном тяжелом ватнике, шапка кроличья набекрень, взгляд мутный, в землю опущенный. Люди его сторонились. Бабы, бывало, завидев его у сельпо, сумки покрепче к себе прижимали. И вот идет Валерка, тащит за собой на веревке старые, проржавевшие санки. А на них - толстые березовые чурбаки, снегом припорошенные. Подошел к Вериной калитке, пнул ее валенком, чтобы от снега освободить, и зашел во двор. Скинул дрова у крыльца, достал из-за пояса тяжелый колун и начал рубить. Молча. Только крякал тяжело при каждом ударе, да пар густой изо рта вырывался.
Вера Петровна потом ко мне прибежала. Бледная вся, губы дрожат. Села она на кушетку мою старенькую, руки на коленях сцепила и шепчет:

- Семёновна, милая, да что ж это делается-то? Пришел, наколол, сложил в поленницу аккуратно. Я ему кричу: «Валера, погоди, у меня денег нет тебе заплатить! Ни копеечки до пенсии!», а он даже голову не поднял. Топор за пояс сунул, санки свои дернул и ушел. Страшно мне, Семёновна. А ну как ночью придет, добро мое последнее вынесет? Пьяница ведь, у них совести нет. Я ей тогда водички теплой налила. Села рядом, обняла за плечи худые.
- Не бойся, - говорю тихонько. - Не тронет он тебя. Пьет - да, горе свое топит, горькая это правда. Но чужого Валерка сроду не брал. Душа у него израненная, но не гнилая. Но Вера всё равно поверить не могла. Кошелек свой дерматиновый под матрас прятала, задвигала на ночь тяжелый кованый засов и прислушивалась к каждому шороху за окном, вздрагивая от воя ветра в печной трубе. А Валерка стал приходить через день. Притащит санки поскрипывающие, навалится на колун, сложит дрова в ровную стопку под навесом. И ведь дрова-то отменные, где он их добывал - Бог весть. По селу, ясное дело, поползли слухи. Наша Зинаида с почты всё Веру стращала, когда пенсию приносила: «Ой, смотри, Петровна, привадишь беду в дом! Он сегодня поленья несет, пыль в глаза пускает, а завтра с дружками заявится, последнее из сундуков вытряхнут. Они ж за бутылку мать родную продадут!» Вера слушала, кивала растерянно, а сама места себе от тревоги не находила. Покоя ей эта помощь не давала. Вера-то женщина правильная, баба всю жизнь уважаемая, а тут от человека, на котором всё село крест поставило, подмогу берет. Всё переживала: углядят люди, не поймут... А с другой стороны - печка горячая, тепло в избе держится долго, герань на подоконнике ожила, бархатные листики расправила.
И вот стала я замечать, как Вера меняется. Сперва она из-за тюлевой занавески на него смотрела, как мышь из норы. Потом стала на крылечко выходить в телогрейке. То снег веником сметет березовым поблизости, то просто постоит у перил, повздыхает. А однажды, в самый крещенский мороз, когда деревья трещали от стужи, вынесла ему кружку чая горячего, да несколько своих пирогов. Он топор опустил. Посмотрел на нее исподлобья. Глаза у него красные, воспаленные от ветра, а в глазах - горе такое застыло, беспросветное, что смотреть сил никаких нет. Взял он кружку загрубевшими пальцами. Выпил залпом, обжигаясь, пироги за пазуху сунул бережно. Буркнул глухо что-то вроде «Спаси Христос» и побрел со двора, волоча за собой пустые санки. Иногда он пропадал. Дня на три, на четыре. Запьет, значит. Вера в эти дни сама не своя ходила. Всё к окошку подбегала и смотрела на дорогу. Печку экономно топила, берегла каждое полено. А когда снова слышала знакомый надтреснутый скрип ржавых полозьев - выдыхала с таким облегчением, словно самый родной человек к порогу подошел.
А в феврале ударили сильные холода. И Валерка пропал. День нет, два нет. Замело всё кругом белой пеленой. Вера Петровна терпела-терпела, а на четвертый день прибежала ко мне, лицо белее снега.
- Семёновна! - кричит с порога, задыхаясь от морозного воздуха. - Не был Валерка-то! Небось, замерз где в сугробе проклятом!
А я уже знала. Утром мужики с пилорамы привезли его ко мне на санях тракторных. Нашли у самой кромки леса. Лежал, свернувшись калачиком, в своем старом, прохудившемся ватнике. Дышал тяжело, лицо синее, пальцы как ледышки.
- Увезли его, Вера, - говорю я тихо, бинты на столе перебирая. - До трассы мужики его на тракторе довезли, а там уж районная скорая перехватила. Замерз он крепко, Петровна, до самых костей продрог. Да и сердце у него, сама знаешь, надорванное совсем от такой жизни, еле бьётся. Ох, боюсь я за него, милая... Врач районный сказал - готовьтесь к худшему. Она как стояла в дверях, так и осела тяжело на табуретку крашеную. Смотрит в одну точку перед собой. Краешек старенького пухового платка в негнущихся пальцах мнет, а по морщинистой, впалой щеке медленно ползет крупная слеза. Ни единого слова не сказала. Поднялась со вздохом, сгорбилась вся, как старуха столетняя, и вышла в завывающую метель. А на следующее утро, чуть только небо посерело, стук в мое окно. Открываю - Вера стоит. В тулупе овчинном, с сумкой холщовой.
- Семёновна, - говорит, а голос звенит, как струна на морозе. - Когда ПАЗик рейсовый до райцентра идет?
Я так и ахнула, за грудь схватилась. Батюшки! Вера Петровна, которая дальше нашего сельского кладбища уж лет десять никуда не выбиралась, в район собралась по такой непогоде!
- К Валерке еду, - отрезала она решительно, перехватив мой испуганный взгляд. - Бульон вот сварила. В термос налила, в шаль замотала. Носки шерстяные из собачьей шерсти взяла, теплые. Некому к нему ехать, Семёновна. Совсем некому на целом свете.Поехала она. Час с лишним по ухабам ледяным в автобусе тряслась. Рассказывала потом мне вечером, сидя у моей раскаленной печки, а сама всё озябшие руки к огню тянула. Зашла она в палату тихонько. Стены казенные, краской масляной до половины выкрашенные, запах лекарств тяжелый, хлоркой тянет. На узкой железной койке у самого окна лежит Валерка. Маленький какой-то стал, ссохшийся весь, будто из него жизнь по капле выпили. Без своего ватника необъятного и не узнать его почти. Руки поверх колючего серого одеяла лежат - бледные, худые. Подошла она на цыпочках. Села на краешек стула. Достала термос с золотистым бульоном, всё еще хранящим домашнее тепло. Он глаза открыл с трудом. Мутные, больные, запавшие глубоко. Посмотрел на нее долго-долго, словно не веря. И вдруг сухие, потрескавшиеся губы его мелко задрожали.
- Прости, Петровна... - шепчет едва слышно, а у самого голос срывается, сипит. - Я ж тебе дров-то не донес... Санки в овраге бросил...
А Вера Петровна молча поставила термос на тумбочку. Взяла его прозрачную руку обеими своими шершавыми ладонями. И заплакала. Тихо так, светло, без бабьих причитаний и всхлипов. Слезы капали прямо на его пальцы. - Дурак ты, Валерка, - говорит сквозь слезы, гладя его руку. - Господи, какой же ты дурак... Дрова ему дались... Ты выкарабкивайся давай. Весна ведь скоро. Земля оттает, огород копать будем. Ты мне с тяжелым подсобишь, а я тебе щей наварю, чаем горячим напою... Сядем вечерком на крылечке, словом перемолвимся. Ждать тебя буду, понял? Он глаза закрыл крепко, отвернулся к холодной стене. Только плечи острые под тонкой казенной рубахой затряслись предательски. Плакал человек, который много лет горьких слез не знал. Плакал оттого, что вдруг, на самом краю обрыва, оказался кому-то нужен...

Вот ведь как бывает в жизни, дорогие мои. Судим по обертке, верим слухам. Прячем кошельки под матрасы, запираем тяжелые засовы, отворачиваемся от тех, кто оступился, кто на самое дно упал. Всё боимся испачкаться о чужую беду. А ведь иногда под самым грязным ватником, за самым хмурым, пропитым взглядом бьется такое живое, совестливое сердце, какого у иных благополучных да сытых днем с огнем не сыщешь. Сын родной в тепле городском сидел, про мать забыл накрепко, а чужой пропащий человек последние крохи здоровья отдавал, только чтоб она в стужу не сгинула.
Валерка тогда выкарабкался. Три недели между небом и землей висел, но выжил, вытянул его Господь. Вернулся в наше Заречье тихий, задумчивый, будто заново родился. Пить бросил. Совсем, как отрезало. Не сразу, конечно, всё гладко было, ох и ломало его по весне, страшно смотреть было, но Вера Петровна его выходила. То супом горячим накормит, то просто на крылечке рядом молча посидит, когда ему особенно тошно становилось. Стали они вроде как родные люди. Не муж с женой нет, а как брат с сестрой, что ли. Или как две старые, одинокие сосны на ветру - корнями под землей сплелись намертво, чтоб не упасть в бурю. Так он при ней надежным плечом и остался, во всём подсоблял да от невзгод оберегал, пока три года назад Вера Петровна тихо и светло не ушла на вечный покой.

А Валерке, видать, за его заботу, тоже счастье выпало. Встретил он женщину добрую из соседней деревни с парнишкой малым. Обвенчала их жизнь, под одну крышу свела. Смотрю на них сейчас - нарадоваться не могу, до того тепло и дружно они живут.

Вот и думаю я теперь: а что же нас делает людьми-то на самом деле? Неужто только правильная жизнь, чистые помыслы да выбеленные воротнички? Или всё-таки умение вовремя протянуть кружку горячего чая тому, на ком все остальные давно тяжелый крест поставили?

Ваша Валентина Семёновна
"Записки сельского фельдшера"

Дорогие братья и сестры!

Несмотря на то, что Святая Пасха уже закончилась все же будем радостно приветствовать друг друга: Христос Воскресе!

Сегодня, 8 июня, Святая Церковь вступает в Петров пост, который в этом году продлится 34 дня – до 11 июля включительно. Апостольский пост (именно так он часто называется) – это время подготовки к великому празднику в честь первоверховных апостолов Петра и Павла, который мы будем отмечать 12 июля.

Многие называют этот пост «летним» и самым радостным периодом воздержания в году, ведь он приходится на светлые летние дни. В 2026 году он получился особенно продолжительным: это самый долгий Петров пост за последние пять лет. Такая длительность в 34 дня объясняется тем, что в этом году Пасха была ранней.

Установление Петрова поста относится к самым первым временам Церкви, потому как упоминания о нем после праздника Святой Троицы можно найти уже в древнейших церковных документах, таких как «Апостольское предание». Изначально его называли постом Пятидесятницы, и установлен он в подражание святым апостолам, которые, приняв Духа Святого в день Пятидесятницы, готовили себя к проповеди постом и молитвой.

В первую очередь, безусловно, речь идёт не о гастрономической стороне, которая лишь помогает достигнуть главной цели поста - духовного развития и подвига.

По своей строгости Петров пост значительно уступает Великому посту. В период воздержания под запрет попадают мясные, молочные продукты и яйца. Рыба разрешается во все дни, кроме среды и пятницы. По средам и пятницам также принято воздерживаться от употребления растительного масла.

Послабления в посте допускаются для детей, беременных и кормящих женщин, а также для людей с ослабленным здоровьем. Меру поста рекомендуется обсудить со своим духовником.

Петров пост— это прекрасная возможность напитать душу светом и радостью, следуя примеру святых апостолов. Пусть это время станет для каждого из нас временем духовного обновления и подготовки к великому празднику.

Храни вас Господь!

(В данном посте использованы изображения: кисть Гвидо Рени, ок. 1605г., Милан; Апостолы Пётр и Павел. Фрагмент иконы. bolshekulachie.ru/news/apostoly-pyotr-i-pavel )

Мир Семена Петровича съежился до размеров серого, пыльного комка. Еще полгода назад у него был крепкий, налаженный мир: должность главного инженера на заводе, уважение коллег, уютная трехкомнатная квартира, жена, с которой они хоть и без прежней искры, но привычно и мирно плыли по течению жизни, взрослая дочь, живущая отдельно. А потом мир начал расползаться по швам.
Сначала, как в плохом домино, посыпались костяшки на работе. Новое руководство, оптимизация, сокращение. Его, Семена Петровича, сорока восьми лет, с безупречным послужным списком, вежливо, но твердо «попросили», намекнув, что нужны «молодые и энергичные». Унизительные поиски новой работы в предпенсионном возрасте приносили лишь отказы. Денежная подушка, которая казалась пуховой периной, истончилась до состояния марли.

Следом треснул семейный фундамент. Жена, не привыкшая к безденежью и вечно кислому лицу мужа, начала пилить его с утра до вечера. Их разговоры превратились в обмен упреками. Дочь, у которой у самой были кредиты и маленький ребенок, помочь ничем не могла и звонила все реже.
А потом взбунтовалось тело. Старая язва напомнила о себе острой, грызущей болью. Давление начало скакать, как необъезженная лошадь. Мир сузился до маршрута «поликлиника-аптека-биржа труда» и обратно, в гулкую, пахнущую валокордином и несбывшимися надеждами квартиру.
Семен Петрович не был ропотником. В глубине души, где-то под слоями усталости и обиды, у него жила тихая, детская вера, унаследованная от бабушки. Но сейчас эта вера молчала. Силы были на исходе.
В один из таких особенно серых, беспросветных ноябрьских вечеров он возвращался домой с очередного собеседования, где ему, инженеру с тридцатилетним стажем, предложили место охранника в супермаркете. Он отказался. Унижение было слишком велико. Он шел по пустынному парку, под ногами хрустел первый, злой ледок. И вдруг отчаяние, которое он так долго держал внутри, прорвалось наружу. Он остановился, запрокинул голову к низкому, свинцовому небу и, не крича, а скорее, выдыхая всю свою боль, произнес в пустоту:

— Да есть там кто-нибудь?! Хоть какой-то знак… ну хоть что-нибудь подайте! Что я не один! Что вы меня слышите!..
Слова утонули в промозглой тишине. Ничего не произошло. Небо молчало. Тяжело вздохнув, Семен Петрович побрел домой. Его заявка в небесную канцелярию, казалось, была отклонена.
Но на следующий день начали происходить странности. Не чудеса, не знамения, а именно странности. Маленькие, нелогичные, выбивающиеся из привычной колеи человеческого равнодушия.
Он ехал в дребезжащем утреннем автобусе в поликлинику. Настроение было под стать погоде за окном. Внезапно на соседнее сиденье плюхнулся человек, от которого за версту несло той специфической смесью несвежей одежды и горькой свободы, которая безошибочно выдает бездомного. Семен Петрович инстинктивно подобрался, готовясь к привычной просьбе «на хлебушек».
Но бродяга денег не просил. Он достал из-за пазухи одно-единственное, сморщенное, но крепкое на вид яблоко, с хрустом откусил половину, а вторую, без всяких предисловий, протянул Семену Петровичу.
— Угощайся, начальник, — прошамкал он беззубым ртом. — Антоновка. Витамин. Для бодрости духа.
Семен Петрович опешил. Он, прилично одетый, хоть и безработный, человек, и — бездомный, делящийся с ним своей последней едой. Это было так нелепо, так неправильно, что он растерянно взял яблоко.
— Спасибо… — только и смог вымолвить он.
— Да не за что, — хмыкнул бродяга. — Мне тут вчера один кекс историю рассказал… Умора. Представляешь, идет мужик по улице, а навстречу ему — пингвин! Настоящий! Ну, мужик его под мышку — и в полицию. Мол, что делать? Дежурный ему говорит: «Что-что, в зоопарк ведите!» Ну, тот и повел. На следующий день дежурный выходит на крыльцо, а там опять этот мужик с пингвином. Дежурный ему: «Я же вам сказал, в зоопарк его ведите!» А мужик отвечает: «Так мы вчера в зоопарке были. Сегодня в кино идем!» И бродяга так заразительно, так по-детски захохотал, что Семен Петрович, давившийся этим неожиданным яблоком, вдруг фыркнул. А потом и сам, впервые за долгие, мучительные месяцы, рассмеялся. Негромко, сдавленно, но по-настоящему. Впервые за долгое время ему стало не горько, а смешно.

В поликлинике его ждал следующий сюрприз. Очередь к терапевту была, как всегда, похожа на партизанский отряд — измученная, угрюмая, готовая к долгой осаде. Его талон был одним из последних. Он приготовился к многочасовому сидению. И вдруг сидевшая впереди женщина, интеллигентная, в очках, поднялась и протянула ему свой талончик, у которого номер был гораздо ближе к началу.

— Возьмите, пожалуйста, — тихо сказала она. — Я вижу, вам нехорошо. У вас глаза очень грустные. А я потерплю, у меня не срочное.
Семен Петрович попытался отказаться, но она была непреклонна. «Вам нужнее», — повторила она и пересела в конец коридора. Он остался стоять с ее талоном в руках, совершенно сбитый с толку. Кто она? Зачем ей это? Он пытался найти логическое объяснение, но его не было.
Возвращаясь из поликлиники, он увидел на перекрестке маленькую девочку лет пяти. Она стояла одна и громко, навзрыд, плакала. Вокруг спешили люди, бросая на нее мимолетные, сочувствующие взгляды, но никто не останавливался. А Семен Петрович остановился. Что-то внутри, согретое утренним яблоком и чужим талоном, не позволило ему пройти мимо.

Он присел перед ней на корточки.

— Ты чего плачешь, красавица? Потерялась?

Девочка, всхлипывая, кивнула и протянула ему свою маленькую, липкую от леденца ладошку.
— Маму…

И следующие полчаса Семен Петрович, забыв про свою язву, про безработицу и долги, занимался самым важным на свете делом. Он держал за руку маленького, доверчивого человека и искал его маму. Он рассказывал ей смешные истории про пингвина, покупал ей мороженое, которое сам не ел уже сто лет, и чувствовал, как внутри него просыпается что-то давно забытое. Чувство, что он нужен. Что он сильный. Что он может помочь. Когда они наконец нашли ее маму — бледную, перепуганную, мечущуюся у входа в магазин, — и та, рыдая, бросилась обнимать и его, и дочку, Семен Петрович почувствовал укол почти забытой, тихой радости.

Каждый день теперь приносил что-то подобное. То сосед, с которым они лет десять только кивали друг другу, вдруг останавливал его у подъезда и настойчиво совал ему пакет домашних яблок: «Бери, Петрович, девать некуда, урожай в этом году хороший». То молодой парень в метро уступал ему место, хотя Семен Петрович вовсе не чувствовал себя стариком. То кассирша в магазине, пересчитывая его мелочь, вдруг улыбалась и говорила: «Ничего, бывает. Хорошего вам дня!»
Это были мелочи, пылинки добра в огромном, равнодушном мире. Но из этих пылинок для Семена Петровича начало складываться нечто цельное. Он начал подозревать, что это не просто череда совпадений. Это был ответ. Тот самый «знак». Только он был не громким, как удар колокола, а тихим, как шепот. Бог говорил с ним. Но говорил не с неба, а голосами самых обычных, случайных людей. Он начал всматриваться в лица прохожих с новым, обостренным вниманием, видя в каждом — кассирше, соседе, бродяге — потенциального «посланника», участника какой-то грандиозной, невидимой спецоперации по спасению рядового Семена Петровича.
Эта новая оптика начала менять и его самого. Он перестал ходить с вечно кислой, страдальческой миной. В его глазах появилась не безнадежность, а любопытство. Он начал улыбаться в ответ. Он начал благодарить. Он перестал чувствовать себя одинокой жертвой обстоятельств, а ощутил себя частью какой-то невидимой, но могущественной цепи.
И жизнь, словно почувствовав эту перемену, медленно пошла на поправку. Тот самый сосед с яблоками, разговорившись с ним, вдруг упомянул, что их конструкторскому бюро как раз нужен опытный инженер «старой закалки». Собеседование прошло на удивление легко. Его взяли. Зарплата была меньше, чем на прежнем месте, но это была настоящая, живая, нужная работа. Вернувшись домой с первой получки, он не стал брюзжать на жену за немытую посуду. Он молча купил по дороге ее любимые хризантемы и торт. Она сначала опешила, а потом, увидев цветы, вдруг заплакала и сказала: «Прости меня, Сема. Я такая дура стала». Они проговорили в тот вечер до полуночи, впервые за много лет. По-настоящему.
В финале этой истории, теплым весенним днем, спустя почти полгода после того отчаянного крика в небо, Семен Петрович сидел в том же парке на скамейке. Он только что получил аванс, в кармане лежал билет в театр для жены, язва молчала. В душе было спокойно, тихо и очень благодарно. Он ел простой бутерброд с сыром и щурился на ласковое солнце.
На другой конец скамейки присел мужчина. Примерно его возраста, в потертом, но чистом пальто, с таким же серым, измученным лицом, какое было у самого Семена Петровича полгода назад. Мужчина тяжело вздохнул, достал из портфеля какие-то бумаги, посмотрел на них, и в его глазах блеснула такая беспросветная тоска, что Семен Петрович физически это почувствовал.
Старый Семен Петрович, скорее всего, просто бы отодвинулся. Но новый, прошедший школу «небесной логики», поступил иначе. Он смотрел на этого незнакомого человека, и в его душе не было ни равнодушия, ни страха. Была только простая, ясная мысль: «Вот он».
Недолго думая, Семен Петрович разломил свой бутерброд пополам и протянул половину соседу.
— Угощайтесь, — сказал он просто, с той же интонацией, с какой ему когда-то предложили яблоко. — С сыром. Для бодрости духа.
Мужчина поднял на него удивленные, заплаканные глаза. Он растерянно взял бутерброд.
— Спасибо… — прошептал он.
— Да не за что, — улыбнулся Семен Петрович, и в его глазах блеснул веселый, лукавый огонек. — Мне тут на днях анекдот рассказали. Умора. Представляете, идет мужик по улице, а навстречу ему — пингвин…
Он сам, не осознавая того, в эту самую минуту сдал свой главный жизненный экзамен. Он замкнул цепочку. Он стал тем самым знаком.

Он стал ангелом для кого-то другого. А Господь, глядя на эту сцену с небес, наверняка улыбался. Потому что Его грандиозная, невидимая спецоперация под названием «любовь» успешно продолжалась.

© Сергий Вестник

На пороге моего кабинета тогда появилась наша новая учительница, Ирина Васильевна. Помню, как она только приехала к нам по распределению. Худенькая, глаза огромные, испуганные, а пальтишко на ней легонькое, совсем не для наших ветров. Дали ей третий класс. Прежняя-то их учительница на пенсию ушла, вот на молоденькую Ирочку этих деток и повесили. Детки шумные, шебутные, но все свои, деревенские. А среди них - Колька из Сосновки

Эх, Коля… Мальчонка этот был у нас в деревне как заноза. Мать его, Царствие Небесное, утонула, когда ему и шести не исполнилось. Отец, Петр, мужик неплохой был, да сломался. Стал к стакану прикладываться, горе свое топить. А мальчишка остался вроде как при отце, да сам по себе. Бегал по деревне в безразмерной куртке, шмыгал носом и смотрел на всех исподлобья, волчонком.

И появилась у него беда одна. Чуть что не по нему, слово ли кто скажет, замечание ли сделает - Колька тут же плюется. Да не просто так, а прямо в лицо норовит. Как котенок дикий, которого на улице пнули, и он теперь на каждую протянутую руку шипит.

Ирочка наша, Ирина Васильевна, с ним поначалу лаской пробовала. Оставит после уроков, сядет рядышком, заглядывает в глаза его колючие: «Коленька, ну что ж ты делаешь? Разве можно так?» А он молчит, сопит, а потом отвернется - и тьфу ей на туфли. И бежать.

И старшеклассники его ловили, за уши таскали. И бабы наши деревенские ругали, когда он у сельпо в очереди кому-то на подол плюнул. Ничего не помогало. Чем больше на него давили, тем злее он становился. Отгородился от всего мира этой своей слюной, как стеной непробиваемой.

А потом случился тот самый день. Октябрь стоял стылый, грязь на дорогах такая, что сапоги вязли. У Оленьки, одноклассницы Колиной, день рождения был. Девочка она светлая, добрая, из многодетной семьи. Мать ее кулек конфет купила - «Мишка на севере», редкость по тем временам. Оля гордая пришла, в белом фартучке, каждому по конфетке раздает. Подошла к Кольке. Протягивает ему сладость, улыбается:

- Угощайся, Коля.

А он… Он конфету на пол смахнул, шагнул к ней вплотную и плюнул. Прямо в ее круглое, раскрасневшееся от радости личико.

В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер сухую ветку об стекло бьет. Оля замерла, слезы огромные, как горошины, из глаз покатились, потекли по щекам, смешиваясь с Колькиным плевком.

Вот тут-то у Ирины Васильевны что-то внутри и оборвалось.

Она прибежала ко мне вечером того же дня. Влетела в медпункт, лицо белее мела, губы дрожат. Села на стул у моего стола и зарыдала. Да так страшно, беззвучно, только плечи худенькие вздрагивают.

Я молча встала, налила в стакан теплой воды из чайника, накапала валерьянки. Подошла, обняла ее за плечи.

- Пей, Ирочка. Пей, моя хорошая. И рассказывай.

Она глотнула, поперхнулась, смотрит на меня глазами безумными и шепчет:

- Валентина Семёновна, я чудовище. Мне не место в школе. Я в нем последнюю веру в людей растоптала…

Понимаете, какое дело… Когда Колька в Олю плюнул, Ирину словно подменили. Она потом сама не могла объяснить, как это вышло. Не стала она кричать, не повела его к директору. Она подошла к нему, взяла за плечи жестко, развернула к классу. И сказала голосом, который сама не узнала - тихим, ледяным:

- Ты любишь плеваться, Коля? Тебе нравится унижать других? А теперь посмотри, каково это. Встаньте и подойдите к нему те, в кого хоть раз плюнул он и сделайте то же самое.

Детки испугались. Сидели, притихшие, как мыши под веником.

- Я сказала, встать! - голос сорвался на крик.

И они пошли. Встали почти все. Выстроились в очередь. Робко, со слезами на глазах, подходили к Кольке. Кто-то со злостью мстительной под ноги плюнул, припоминая старые обиды, кто-то от страха просто вид сделал, отворачиваясь, а кто-то и на курточку попал.

Но сам факт… Почти весь класс по очереди подходили и выражали ему свое презрение. На его же языке.
А Коля… Он стоял как вкопанный. Не вырывался, не кричал. Только глаза его, всегда такие дерзкие и злые, вдруг стали огромными и наполнились таким первобытным ужасом, что Ирине захотелось сквозь землю провалиться. Когда последний ученик отошел, Колька медленно поднял свой грязный рукав, вытер лицо, развернулся и молча вышел из класса.

- Валентина Семёновна, - шептала мне Ирина, глядя на пустую кружку в своих руках. - Он ведь больше не вернется. Я опустилась на самое дно, я хуже его…

- Слушай меня, девочка, - говорю я тихо, а сама глажу ее по растрепанным волосам. - Деревня наша - она без прикрас. И жизнь здесь жесткая. Ты ему сейчас не зло сотворила, ты ему зеркало поднесла. Страшное зеркало, горькое. Да, поступила ты неправильно, не по-учительски. Но сделанного не воротишь. Слезами тут горю не поможешь.

Она подняла на меня глаза, полные надежды и страха:

- Что же мне делать?

- Иди к нему, - отвечаю. - Прямо сейчас. Не к отцу его пьяному, а к нему. И говори. Как человек с человеком.

И она пошла, по осенней слякоти, до самого края деревни, где стояла их покосившаяся изба.

Позже она мне рассказывала, как нашла его. Колька сидел в холодных сенцах, забившись в угол между старыми ведрами и мешком с картошкой. Сидел, обхватив худые коленки руками, и трясся то ли от сырости, то ли от пережитого.

Ирина не стала включать свет. Опустилась прямо на доски, на холодный пол рядом с ним. И заплакала. Искренне, горько.

- Прости меня, Коленька, - прошептала она в темноту. - Прости меня, пожалуйста. Я не должна была так делать. Мне очень стыдно.

Мальчишка молчал долго. Только сопел тяжело. А потом вдруг потянулся в темноте, нащупал ее руку своей маленькой, ледяной ладошкой и сжал.

- И вы… меня простите, Ирина Васильевна, - раздался его тихий, хриплый шепоток. - Я больше не буду. Честное слово...

В тот вечер они просидели в сенцах долго. О чем говорили - того Ирина никому не открыла. Да и не нужно это никому знать. Это их общая, выстраданная тайна была.

На следующий день Коля пришел в школу. Умытый, курточка зашита неумелыми, кривыми стежками. Он тихо подошел к Оленьке, положил ей на парту красивое румяное яблоко, которое бог весть где раздобыл, и сел на свое место.

И вот ведь какое чудо, милые мои… Класс этот случай больше ни разу не вспомнил. Ни единым словечком детки Кольку не попрекнули. Словно и не было того страшного урока. Но что-то в них неуловимо изменилось. Они стали за Кольку горой. Если кто из старшеклассников пытался его задеть, эта мелюзга третьеклассная всем своим коллективом на обидчика стеной вставала - с кулаками бросались, не глядя на рост. Да и сам Николай словно оттаял. Слюна его больше ни в кого не летела. Понял он, прочувствовал на своей шкуре, каково это - быть униженным толпой. И понял, что такое прощение.

Шли годы. Ирочка наша выросла в завуча, а потом и в директора школы. А Колька… Николай Петрович. Вымахал под два метра ростом, плечистый, крепкий. Отслужил, вернулся в родную Сосновку. Ферму свою поднял, поля засеял, людям работу дает. Отцу дом заново отстроил, помог бросил пить - да-да, бывает и такое в жизни, если за родного человека намертво уцепиться.

Помню заходил ко мне в медпункт. Привез меда свежего со своей пасеки.

- Пейте чай с медом, Семёновна, - говорит, а сам улыбается так тепло, что на душе лето наступает. - И если что подсобить нужно, вы только скажите.

Смотрю я на его широкую спину, когда он за порог шагает, и вспоминаю того неприкаянного волчонка, что шипел на весь белый свет. И думаю… А ведь не будь того страшного, отчаянного урока, может, и пропал бы мальчишка? Окаменел бы в своей обиде на весь мир?

Иногда, чтобы человека к свету вернуть, приходится через такую тьму пройти, что самому жутко становится. И руки пачкаются, и душа потом долго болит. Но если в конце этой дороги человек настоящим Человеком становится - может, оно того стоило?

Вот и думай потом, где граница между жестокостью и спасением.
(Записки сельского фельшера)